Кейтлин Кирнан – Утопленница (страница 44)
Слова сыпались из моего рта, словно у больной синдромом Туретта[70], и я ничего не могла с собой поделать. Она озабоченно оглянулась через плечо на Марго и Хлою, а затем снова повернулась ко мне.
–
– Да, – кивнула я. – Их было две, в июле и в ноябре.
На этот раз неловкое молчание длилось дольше, чем в первый раз, и в конце концов она попыталась выдавить из себя улыбку, но получилось не очень.
– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Имп. Существовала только одна Ева Кэннинг. А потом я ушла. – Она остановилась и, прищурившись, взглянула на солнце. Я подумала, что она собирается спросить меня, не пропустила ли я приём своих лекарств. Выражение её лица прямо говорило об этом. Внезапно у меня возникло неприятное, ноющее ощущение в животе.
– Первый раз это было в июле, а потом в ноябре, – произнесла я ей, но это прозвучало путано и несколько натянуто, хотя мне всего лишь хотелось казаться уверенной и слегка загадочной. – Был момент, когда ты ушла первый раз, верно? А потом…
– Прости, Имп, – перебила меня Абалин. – Рада была снова тебя увидеть. Мне нужно идти, правда.
– Почему ты ведёшь себя так, будто не понимаешь, о чём я?
– Потому что я действительно не понимаю. Но это нормально. Не важно. В любом случае мне пора идти.
– Я скучаю по тебе, – тоскливо произнесла я. Не нужно было этого делать, но я не удержалась.
– Как-нибудь потом поговорим, – пообещала она, но я поняла, что это всего лишь отговорка. – Береги себя, хорошо?
Потом она исчезла. Я стояла на тротуаре, наблюдая, как она, женщина по имени Марго и маленькая девочка по имени Хлоя входят в детский музей.
Одна-единственная.
Всю дорогу до магазина, остаток дня и большую часть прошлой ночи я пыталась злиться, притворяясь, что неожиданная встреча со мной вызвала у неё смущение и гнев. Либо представляла, что наша встреча оказалась злым розыгрышем. Возможно, Абалин не хотела надо мной шутить, но вышло то, что вышло. Филипп Джордж Салтоншталль не хотел выпускать в мир призраков, нарисовав свою картину, как и Сейчо Мацумото, когда опубликовал «Курои Дзюкай», превратив обычный лес в место, куда стали уходить люди, чтобы свести счёты с жизнью. Будь у меня номер телефона Абалин, я бы позвонила ей прошлой ночью. Я могла бы позвонить и потребовать, чтобы она принесла извинения и объяснилась, объяснив ей, что чувствую себя так, словно она надо мной посмеялась. Я то стояла у стационарного телефона на кухне, то сидела на диване, сжимая в руке сотовый. Наверное, можно было бы найти её номер, если попытаться, но я этого так и не сделала. Потом меня посетила мысль написать ей по электронной почте, поскольку она-то должна была остаться прежней, но и от этой идеи я в итоге отказалась.
Абалин раньше никогда меня не разыгрывала. Зачем ей делать это сейчас, пускай она и стыдится со мной общаться, когда её новая девушка стоит неподалёку и может услышать, о чём мы беседуем? Не важно, насколько легче было бы, если бы Абалин солгала, но мне не кажется, что она была со мной неискренна. А это, в свою очередь, означает, что она, возможно, просто была сбита с толку и запуталась в воспоминаниях, какой бы нелепостью это ни казалось. Что она забыла месяцы нашей совместной жизни и кучу разных жутких вещей. Если она уверена, что существовала лишь одна Ева, не важно, первая или вторая, это означает, что она умудрилась выбросить из памяти те ужасные события, которые просто невозможно забыть.
Прошлой ночью я не спала. До самого восхода солнца я никак не могла заснуть, пытаясь заставить себя произнести один-единственный вопрос, сначала мысленно, а потом вслух. Давая возможность этому вопросу затвердеть как бетон, чтобы я больше не могла его игнорировать. Потому что Ева научила меня, что неведомое не поддаётся осмыслению человеческим разумом, как некое голодное создание, скрывающееся под водной гладью, которое вы не видите, но оно будет пострашнее голодной двадцатифутовой акулы. Потому что неведомое всегда страшнее обыденной реальности, пускай даже последняя так ужасна, что способна разнести на осколки весь твой мир.
Почти триста страниц назад я напечатала:
«Браться за свой рассказ, прибегая ко лжи, не имеет ни малейшего смысла».
Если бы я лгала, это всё было бы совершенно бессмысленно, и с тем же успехом можно было бы снова и снова набирать одно и то же предложение. Или даже не предложение, а просто одну и ту же букву, сотни тысяч раз подряд. Что вовсе не означает, что именно этим я и занималась.
Перенесённый на бумагу, этот вопрос становится даже крепче, чем бетон. На бумаге он обретает твёрдость алмаза.
К сожалению, вопросы не идут в комплекте с удобными ответами, и я всегда знала, что это парадокс. Частица и волна. Жутковатое воздействие на расстоянии. Июль и ноябрь. Если я произнесу свой ужасающий вопрос вслух, никакого решения не последует. Я знаю, что ничего не знаю. Именно это и подразумевает умение задавать вопросы.
Кроме того, это также означает, что я не могу остановиться на полпути.
Семь
7/7/7/7
7/7
7
7
7/7
7/7/7/7
Наши мысли – словно горчичные зёрна. О, как много прошло дней. Очень много. Вереница дней, похожих на горчичные зёрна, Индия Фелпс, дочь безумной матери и внучка такой же безумной бабули, которая не хочет произносить ни слова и, следовательно, всё никак не перестанет говорить. Это грустная и печальная повесть, горестная история девушки, которая остановилась на дороге ради двух незнакомок, которые не захотели бы и не смогли, не смогли бы и не захотели остановиться ради меня. Она – та, которая я, – и я, мы вместе ползаем по краю собственной жизни, боясь открыть крышку банки из-под майонеза и рассыпать хранящиеся там горчичные зёрна. Белая горчица, чёрная горчица, коричневая индийская горчица. Она просыпает их на кухонный пол, и поэтому ей приходится пересчитывать их семь раз по семь, прежде чем ссыпать обратно в банку. Крышку она закручивает очень плотно, потому что одного раза ей хватило, спасибо. Она преувеличивает, конечно, но один раз их всё-таки пришлось пересчитывать, верно? Неосторожное движение локтем, и Индия Фелпс теряет грёбаные полтора часа на подсчёт семян, разбросанных по всему неровному полу, застрявших в щелях между досками и закатившихся под холодильник и плиту, поэтому их приходится извлекать отовсюду, и не важно, сколько времени это может занять. Сколько бы времени ни потребовалось – оно всё моё. Чёрные стрелки на часах, минутная стрелка, суетливая секундная стрелка, правая и левая рука, доминирующая рука, линия жизни, линия души, все кружащиеся против часовой стрелки карманы, полные маленьких букетов. Индия Морган Фелпс, чертёнок, демон, всю жизнь все вокруг называли её чертёнком, думая, что это мило, и сердце у неё подгнившее, как давно попадавшие на землю яблоки. Эти чёрные эмалированные клавиши так же хороши, как и семена горчицы, если перестать прислушиваться к звуку, который они издают.
Абалин была с девочкой по имени Хлоя и женщиной по имени Марго, но откуда мне знать, что она не солгала? Себе и мне, вытаскивая имена из шляпы, будто фокусник кролика. Она не спросила, перестала ли я принимать лекарства, но я увидела это в её глазах, зёленых, как обтёсанные морем осколки бутылок из-под кока-колы. Почему она сказала, что в действительности произошла только одна история, когда у меня в голове отложилось две, и как, как, как? Как же так? Я не взяла трубку. Нет, всё же взяла, но не позвонила ни Абалин, ни доктору Огилви, вообще никому. Считать, что она может быть права, – это ещё хуже, чем знать наверняка, но всё же легче, чем взять трубку или написать электронное письмо, чтобы моё демоническое «я» само во всём удостоверилось. Неизвестность ужасна, но определённость меня совсем угнетает. Бить, бить, бить, бить по клавишам пишущей машинки, бить наотмашь, бить по самолюбию, бить по струне или по аккордам? Бить наверняка – убить себя. Эта мысль не раз приходила мне в голову за последние несколько дней, пока я пересчитывала рассыпавшиеся горчичные зёрна. Это было бы легко, хотя тела никогда так просто не сдаются на милость призраков, но если повезёт, тогда всё наконец-то закончится, и больше не придётся играть в опостылевшие игры, мол, правда то или правда это, и лишь безумица с Уиллоу-стрит осмелилась выставить себя законченной дурой, решив, что правда – и то, и другое.
Что приводит меня к так называемой Вулф-Ден-роуд[71], проложенной в грязи между заснеженными лесными чащобами на севере и востоке Коннектикута. В ту ноябрьскую ночь я ещё не знала, откуда взялось это название, но теперь знаю. Я прочитала о преступлении, совершённом Израэлем Патнэмом между 1742 и 1743 годами, когда зима уходящего года перешла в новый год. Рассказы очевидцев кажутся такими же дикими и неправдоподобными, как и легенды о Жеводанском звере, только на этот раз чудовище можно назвать Зверем Помфрета, убивавшем овец на протяжении всей той долгой зимы, причём цифры варьируются от одного источника к другому. Не думаю, что хоть какой-то из них можно назвать надёжным. Я думаю, что волка подставили, и это заставляет меня задуматься о волке и девушке в красном, и о том, кто кого преследовал? Семьдесят овец и коз за одну ночь. Мне сложно в это поверить, но я вообще не верю многому, например, что их проглатывали целиком и дровосеки впоследствии вырезали полупереваренные тела из раздувшегося волчьего брюха. Изуродованные ягнята и козлята, выжившие, но настолько сильно покалеченные, что их оставалось только убить, как бешеных собак, ты, чокнутая, демоническая, неверующая Имп. Разорённые овчарни. Разорившиеся пастухи Коннектикута. Итак, там был отряд пастухов Израэля и Одфеллоу, друзей овец и коз, а она оставила свежие, хорошо заметные отпечатки своих лап на только что выпавшем снегу, чтобы они могли без проблем её выследить. Это заставляет меня задуматься, не хотелось ли ей быть найденной и умереть, пускай даже впоследствии она дорого продала свою жизнь этим мстительным людям Божьим. Собаки забежали в каменную глотку, ведущую в её убежище, и выползли оттуда, скуля и поджав хвосты у тощих ног; мне кажется, что это позорная практика – посылать собак на столь кровавую работу, натравливая их на собственных предков.