Кейтлин Эмилия Новак – Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни (страница 3)

Больше всего меня привлекали философские клубы. Я открыл в себе неутолимую жажду познания. Страсть к философии разгоралась с каждым вечером и с каждым спором. Я слушал, говорил, дискутировал, писал. Но была и другая страсть – бессловесная, жгучая, плотская, с каждым днем разрастающаяся внутри, – страсть к слабому полу.

Мой новый друг Генри, родом из Лондона, открыл мне двери в иной мир, точнее – в тайные салоны, устраивавшие музыкальные или литературные вечера, куда доступ был только по приглашениям. Именно там я впервые оказался в кругу куртизанок, актрис, женщин, которые знали цену своим взглядам и словам.

Генри был старше меня на несколько лет – светский, остроумный, соблазнительно циничный. В одном из клубов за бокалом виски он вдруг спросил меня:

– Ну скажи, Драммон, а каков был твой первый опыт с женщиной?

Я залился краской, как мальчишка, и с неловкой полуулыбкой признался:

– Увы… Если не считать поцелуев в щеку с Элеонор, то никакого.

Он усмехнулся и поднял бокал:

– Что ж, мой юный друг, тогда ты оказался в нужном месте и в нужное время! Сегодня же вечером мы это исправим.

Так и вышло. В тот же вечер на одном из так называемых литературных собраний мне представили молодую актрису – Эвелин Свон. Она была грациозна, как лань, улыбалась так, словно знала обо мне все, а ее горячий взгляд говорил, что она знает, как сделать из юноши мужчину. После того вечера меня было не удержать.

На балах дебютантки из высшего света мечтали, чтобы я хотя бы посмотрел в их сторону. Я стал завидным женихом. Приглашения на ужины, чаепития, охоты и выезды приходили к нам домой десятками. Матери юных леди устраивали настоящую осаду, но я больше не искал брака. Я наслаждался вниманием, упивался флиртом и телами. Светская жизнь стала для меня сценой, на которой я блистал. И так было до конца сезона, пока я не встретил Шарлотту Пемброк.

Шарлотта напоминала хрупкую фарфоровую статуэтку, созданную для созерцания ее прелестей в тишине, а не для бурного романа. У нее была матовая, почти прозрачная кожа, словно свет скользил по ней, не осмеливаясь задерживаться, и большие печальные глаза цвета чая, в которых пряталась отстраненность. Ей было двадцать три. Она появилась в обществе ближе к концу сезона. Как я узнал позже, ее муж – старик с дурным нравом – был болен, и она ухаживала за ним с благородной покорностью. Шарлотта была яркой представительницей Уэльса: сдержанная, изысканная, но с внутренними бурями. Из всех женщин, которых я встречал, она была, вероятно, единственной, кто не замечал меня. Это было внове для моего эго, и это задело.

Я следил за ней взглядом, рассматривал ее силуэт у камина, ловил ее отражение в зеркалах, но как только приближался – она исчезала, ускользала, как мираж в мареве летнего полудня. Я почувствовал, как внутри просыпается охотничий инстинкт. Я должен был завладеть ее вниманием, и это стало не игрой, а наваждением, манией.

Сезон близился к концу, времени оставалось все меньше. Я появлялся везде, где была она. Мой друг Генри, обладая нужными связями, собрал для меня информацию. Я хотел знать все: кто она, откуда, с кем, почему. Наконец, за неделю до моего возвращения домой мне удалось поговорить с ней. На одном из приемов мы оказались одни в саду. Ночь была ясной, воздух, настоянный на аромате цветов, пробуждал запретные желания. Я был собран и в тот короткий разговор продемонстрировал все, чему научился: обаяние, вежливость, сдержанность. Я чувствовал себя ловцом, подкрадывающимся к дикому зверю. Одно резкое движение – и цель исчезнет… Я знал, что она замужем и все это может обернуться скандалом, но я был словно одержим.

Она слушала молча, но не отводя взгляда. В ней боролись страх и любопытство – я интуитивно чувствовал это. И тогда я понял: она избегала меня намеренно. Она знала, кто я, слышала о моих успехах в Эдинбурге и боялась не меня, а чувств, которые я в ней пробуждал. И в этот момент меня уже было не остановить…

Шарлотта стала моим вызовом. Я придумывал всевозможные предлоги и схемы для новых встреч с ней, и наконец за день до моего отъезда я взял этот бастион. Она стала моей, и я уже не мог просто уехать. И тогда я нашел решение – объявил родителям о желании поступить на годовой курс философии в Эдинбургский университет. Надо отдать им должное – они не стали задавать лишних вопросов. Мать с отцом были искренне горды моим выбором и безоговорочно меня поддержали. Так я остался в Эдинбурге почти на год.

Моя жизнь расцвела. Я учился с удовольствием, заводил новых друзей, вел бесконечные дискуссии, впитывал философские знания. Но главное – я проводил время с Шарлоттой. Когда у нее появлялась возможность ускользнуть из дома, она принадлежала только мне.

Однажды ночью я забрался к ней в спальню. Окно на втором этаже выходило к раскидистому дереву – по нему я и поднялся. Шарлотта и ее муж давно спали в разных комнатах. В ту ночь я чувствовал, что нарушаю границы дозволенного, но она впустила меня.

Наши встречи под покровом ночи или средь бела дня будоражили меня сильнее любых балов, дебатов или побед. В ее присутствии моя кровь кипела, будто прикосновение ее пальцев разжигало в венах огонь. Однако, как и все запретное, это не могло длиться вечно. Спустя три месяца после начала нашей связи Шарлотта со слезами и едва сдерживаемой болью сообщила, что ее муж полностью оправился от болезни и они возвращаются в Уэльс. Я не пытался ее остановить – не имел права. Я просто смотрел, как она уходит, и страдал… Ровно неделю.

Моя влюбленность, как я тогда считал, оказалась недолгой. Сейчас я понимаю: это была не любовь, а страсть. Юношеская, горячая, мимолетная. Огонь был яркий, но быстро погас, оставив легкий след, как ожог на коже.

Год в Эдинбурге пролетел словно утренний сон – красочный, беспорядочный и стремительно ускользающий с первыми лучами солнца. Подходило время нового сезона балов, и я ждал его с нетерпением. Но Генри, мой неизменный спутник, однажды сказал, что Эдинбург наскучил ему. Он хотел вернуться в Лондон – в столицу, где, по его словам, жизнь била ключом – была шумнее, ярче, изощреннее. И он с таким восхищением описывал лондонский колорит, клубы, театры, уличные сцены, приемы, что я, не раздумывая, заявил: я еду с ним.

Я написал письмо родителям в Касл Рэйвон, уладил финансовые вопросы, завершил обучение и отправился в Лондон – покорять новое общество. И там, в городе дыма и огней, я прожил целых пять лет в непрекращающемся вихре, где смешивались светская жизнь, вино, женщины, искусство, философия, азарт, пустота и утонченный цинизм.

Мне было двадцать четыре, когда я вернулся домой. Я уезжал из Касл Рэйвон мальчишкой – восторженным, горячим, жадным до мира, а вернулся, как мне тогда казалось, мужчиной, познавшим жизнь во всех ее проявлениях. Я был переполнен впечатлениями, но истощен, внутренне выжжен. Все, что раньше казалось желанным, теперь вызывало усталую полуулыбку. Пикники, Гайд-парк, бесконечные рауты, свидания, театры, оперы – все это перестало волновать. Казалось, я катался на этой карусели слишком быстро – и теперь она вращалась без меня.

Мне хотелось одного – тишины. Той самой северной тишины, которая живет в каменных стенах моего замка, звучит в реве волн у подножия утеса и в которой можно услышать самого себя. Я мечтал просто посидеть один на краю скалы, глядя в бесконечные воды Северного моря.

Глава 4

Возвращение блудного сына

Из дневника Дерека Драммона

15 февраля 1897 года

Вернувшись домой, я с упоением погрузился в тихую жизнь, о которой мечтал последнее время. Меня не тянуло в свет, не манили развлечения и рауты, я хотел видеть лишь своих родителей – и никого больше. Дом принял меня так, словно я никогда не уезжал. Касл Рэйвон был наполнен теми же тенями, стены его дышали той же стужей, а за ними раздавался тот же рев прибоя. И в этом постоянстве я находил покой.

Прошло несколько дней, и в один из вечеров родители сообщили, что семья Мак-Кензи устраивает ужин в Касл Мэл и мы приглашены. Я впервые с момента возвращения поинтересовался, как дела у Элеонор. Ответ меня удивил: она все еще не была замужем. В наших краях девушка почти двадцати четырех лет уже давно должна была бы стать женой и матерью, особенно такая красавица, как Элеонор. Мои родители обменялись взглядами и тем дали мне понять, что Элеонор ждала моего возвращения. Эта новость не вызвала во мне радости. Честно сказать, я был истощен, женское внимание и бесконечные уловки, чтобы заманить меня под венец, раздражали. Мысль о том, что мне снова предстоит отбиваться – да еще от той, кто была мне почти родной, – вызвала усталость и тревогу. Но куда больше меня тяготило другое: Элеонор была не просто девушка, она была членом семьи Мак-Кензи, частью клана, с которым Драммоны были связаны кровью, честью, веками дружбы. И я слишком хорошо понимал: любой мой шаг или неосторожное слово могли обернуться разрывом между двумя родами, и вся тяжесть этой ответственности легла бы на меня.

Я очень хорошо помню день перед встречей с Мак-Кензи. Я вышел побродить вокруг Касл Рэйвон. Мне хотелось подумать, взвесить, как следует себя вести с Элеонор, но стоило сделать несколько шагов по каменистой тропе, как мысли улетучились, будто их сдул весенний ветер. Погода была удивительной – непривычно теплой и ясной для этих мест. Я замер на вершине холма, глядя вниз – на волны, разбивающиеся о скалы. И в тот миг все вокруг – воздух, вода, камни – словно поглотило меня. Всем своим существом я ощутил, как мне не хватало этого места, этих ветров, этой суровой, молчаливой красоты. Нигде в мире не было ничего роднее. Я чувствовал, что здесь – мой дом, моя земля, мое наследие. В груди что-то бурлило – первозданное, дикое, как волны, с глухим рокотом рушившиеся о скалы. Моя шотландская кровь пела в унисон с Северным морем.