Кейтлин Бараш – Одержимость романами (страница 23)

– Звучит захватывающе, – мое сердце выбивает в рваном ритме какого-черта-что-она-творит, – все как я люблю, очень хочу прочитать!

– Спасибо. Мне бы очень хотелось получить отзыв продавца из книжного. Вы ведь настоящие поводыри для публики. – Розмари улыбается, но я не знаю, насколько искренне; она правда верит, что я тоже могу на что-то влиять? – Но я пока не готова поделиться набросками. Зато с удовольствием прочла бы что-то из твоего. Как профессиональный редактор, я не могу тратить свое время бесплатно, но я подрабатываю на фрилансе. – Она делает еще один глоток пшеничного эля; пена собирается на ее верхней губе. – Я, пожалуй, могу предложить рецензию по сниженной ставке. Извини, что так, надеюсь, ты поймешь, это мой заработок, поэтому…

Желание получить признание жжет меня изнутри. «Хорошо подмечено, Розмари, – мысленно хвалю ее. – Ты тоже умеешь охотиться на людей». Ее мнение – это мнение профессионала, но одновременно и человека, чьи мысли кажутся глубокими и затейливыми. В каком-то смысле Розмари – мой идеальный читатель, и, скармливая ей по несколько вычитанных страниц за раз, я могу контролировать, что раскрыть, а что спрятать.

– Это было бы здорово! И, конечно, я не против заплатить, ты же профессионал, логично, что ты не можешь читать бесплатно.

Розмари просит мой адрес электронной почты, чтобы выслать информацию о своих расценках, но, поскольку он включает мою настоящую фамилию, повисает неестественно долгая пауза, пока я подбираю убедительную ложь. В конце концов в панике диктую ей адрес, который использовала в подростковом возрасте: Наоми-лошади-рулят-собака-АОЛ-дот-ком.

Она хохочет, обнажая зубы.

– Господи, только не говори, что ты тайная лошадница?

Моя одержимость лошадьми никогда не была секретом – напротив, это был неоспоримый факт, как цвет моих глаз, как мое собственное имя, – но после Австралии это стало синонимом чего-то постыдного.

– Был такой период. Разве не каждая девочка проходит через него? Я прочитала все сто книг «Конного клуба», – добавляю, смеясь, – и чувствовала себя экспертом.

Мне нравилось представлять себя амазонкой. Я могла управлять лошадью, а могла – и словами. Почти каждая история, написанная в подростковом возрасте, была о девочках и их лошадях, но после Адама и Австралии я могла писать только о мужчинах.

– Я не могла позволить себе лошадиный период, – говорит Розмари. Прямота в ее голосе может означать и агрессию, и простую констатацию факта, и я ерзаю на своем месте, не в силах уловить разницу. – Разве Джорджина Блумберг[25] не образец лошадницы?

– Редко кто из девушек богат, как Джорджина Блумберг, но да, это не самый дешевый спорт, – несколько уклончиво отвечаю я.

– Боже, что бы я только не отдала за такие деньги. – Глаза Розмари остекленели. – Я люблю свою работу, честное слово. Я имею в виду, моя зарплата позволяет мне читать, но ты хоть представляешь, сколько денег нужно, чтобы написать хорошую книгу, и сколько времени? Больше времени, чем у меня есть, больше денег, чем я зарабатываю. Я не из тех писателей, которые могут бросить свою работу и жить на свое наследство, пока однажды им не удастся каким-то образом добиться успеха, получить экранизацию и начать получать настоящие деньги.

Взгляд Розмари останавливается на мне. Не знаю, какой вывод она сделала о моих семейных обстоятельствах из этой истории с лошадьми, но я не могу не чувствовать себя приниженной, недооцененной. Мы задели друг друга за живое.

– Да, в этом есть смысл, – глупо подытоживаю я.

– Ладно, я скоро пришлю тебе письмо. – Она тянется за пальто. – Мне, наверное, пора, нужно еще прочитать кучу всего. Ни конца ни края!

– Еще раз спасибо.

В метро я размещаю в своем (настоящем) аккаунте в «Инстаграме» фотографию, которую сделала Розмари. «Иногда я провожу так много времени в собственных мыслях, что забываю, каково это – иметь тело, – пишу я. – Но не сегодня».

Для пущей убедительности добавляю эмодзи скалолаза и бицепса. Подписчики начинают ставить лайки, и мне приходит сообщение от Даниэль: «Так, минуточку, с каких это пор ты ходишь на скалодром??»

«С сегодняшнего дня!» Разумеется, мой внезапный интерес насторожит ее. «Увидела скидку на «Групоне» и решила попробовать. Тебе никогда не хотелось вернуться в прошлое и стать настоящей девушкой из Колорадо?»

В конце концов, кто бы отказался вернуться в прошлое, стать лучше?

Я не хочу денег. Нет, звучит неправдоподобно. Я имею в виду, как я могу хотеть – действительный залог – то, что у меня было всегда? Что еще движет человечеством, если не нехватка чего-либо?

Хотя если подумать…

Не будь денег, не было б и лошадей, а не будь лошадей, то, возможно, – но это не точно, – я бы не встретила того мужчину.

Он не был обманщиком.

Я хорошо помню, какие убедительные предлоги он использовал, чтобы заманить меня туда.

В Австралии я привыкла говорить «да», привыкла говорить мужчинам, что они могут трахать меня – без презерватива! Потому что у меня нет яичников! И я не могу забеременеть!

Все так. В переулках, общественных парках, высотных отелях. В палатке, лодке, гамаке.

Дело было в Викторианских Альпах[26] в октябре, и весна в Южном полушарии была в самом разгаре. В поле паслись девять лошадей – они жевали траву, хвостами отгоняя мух, – как и говорил тот мужчина. Он перемахнул через ограду, приглашая меня следовать за ним. Он даже улыбнулся.

Конечно, он был незнакомцем, но, главное, он был лошадником. Не имело значения, что мы познакомились в «Тиндере». Я не в первый и не в последний раз встречалась с парнем из «Тиндера». Мне нужно было чувствовать себя желанной.

Итак, мужчина из «Тиндера» по ту сторону забора говорил с австралийским акцентом, и до сих пор парни с австралийским акцентом относились ко мне хорошо, делали то, что я просила – и позволяла – им делать.

В первом же сообщении в «Тиндере» Лаклан сообщил, что у него своя лошадиная ферма в нескольких часах езды от Мельбурна. Я ответила, что тоже езжу на лошадях. Затем погуглила его и его ферму и выяснила, что он профессиональный конкурист[27] и заводчик. Поэтому, когда он пригласил меня покататься, я не смогла устоять. Мы обменялись номерами, и по телефону Лаклан дал мне инструкции, на какой поезд сесть, на какой станции сойти и на какой машине он приедет за мной. Его голос звучал тепло и открыто. Помню, он даже чуть хмыкнул, прежде чем закончить разговор.

В поезде я представляла, что скажет Даниэль:

Ты всегда была чокнутой!

Конечно, ты поехала к австралийскому лошаднику, с которым познакомилась в «Тиндере», спонтанная авантюристка.

Конечно, такое могло случиться только с тобой.

Лаклан ждал в красной «Тойоте», когда подъехал поезд. Он оказался не таким привлекательным, как на фотографиях. Мое тело не гудело, и я не могла решить, расстроиться мне или выдохнуть с облегчением.

Он помахал рукой. Я помахала в ответ и, не задумываясь, села в его машину. От него пахло потом, сигаретами и немного навозом. По дороге на ферму, которой его семья владела и управляла на протяжении многих поколений, мы болтали о моих впечатлениях от Мельбурна и о его путешествиях по всему миру на соревнования; Лаклан часто и легко смеялся и не пытался дотронуться до меня, что казалось хорошим знаком.

Когда мы приехали, я последовала за ним на пастбище, легко проскальзывая через столбики ограды. Мне было что доказывать.

Никто из моих родителей не был лошадником, но они невольно вырастили одного. Все началось с полицейских лошадей в Центральном парке; ребенком я рвалась к их бокам, тянулась потрогать каждую часть их тела, и мои родители, обратив на это внимание, отвезли меня в Вермонт, когда мне было восемь лет, в мой первый летний конный лагерь с ночевкой. Там я научилась ездить рысью и галопом и прыгать, веря в то, что благополучно приземлюсь на другой стороне. Я не была легкой и грациозной наездницей, зато была бесстрашной. Каждая новая лошадь была для меня новым достижением: когда мне давали буйного, непредсказуемого трехлетку или шикарного, опытного скакуна, я знала, что доказала, на что способна. Уэсли, мой любимец, был атлетичен и полон энтузиазма. Энн говорила, что он удивительно послушно реагировал на мои ноги и руки, поэтому иногда я представляла, будто он мой.

Мы всегда слушали Энн. Она владела фермой. Ее кожа была обветренной и жесткой, седые волосы собраны в неаккуратный хвост. Я боготворила ее, даже – особенно – когда она ругала меня до слез. В первый раз это случилось, когда я неправильно привязала одну из породистых лошадей к забору, и, когда пришел кузнец, испуганная кобылка сломала столб пополам и ускакала на две мили, прежде чем Энн нашла ее в поле с окровавленной грудью и половиной столба, волочившейся следом. Мне было тринадцать, и это было худшее лето, с травмами и унижениями. Но в основном жизнь на ферме была тошнотворно идиллической. Десяток девочек в возрасте от восьми до шестнадцати жили вместе в причудливом доме с башенками, который построил муж Энн, Пол. Июнь, июль и август были влажными, липкими и шумными. Я ела нездоровую пищу и выкрикивала ругательства в адрес «Нинтендо 64», скакала без присмотра по грязным полям и сбрасывала навоз в тачки, вальсировала с вилами и общалась с другими девочками-лошадницами через денники[28]. Я ничего не умела, но радовалась жизни. Так продолжалось девять лет; мое тело окрепло, бедра и плечи стали мускулистыми. Это было мое собственное тело, которое принадлежало только мне и лошадям – по крайней мере, какое-то время.