Кейт Вэйл – Научи меня дышать (страница 48)

— Я поменяю замки.

— Ты на полном серьезе веришь в то, что твою сестру способны удержать какие-либо замки? — усмехаюсь я.

— Значит, мы переедем в другое место. Теперь, когда я знаю, каково это касаться тебя, остальное кажется не таким уж и значимым.

И я снова горю огнем.

— Ну так что скажешь?

Богдан придвигается ближе, проводит своим носом по моей щеке, оставляет нежный поцелуй на скуле, а его руки все настойчивее обнимают меня, обещая еще более крепкие объятия, когда мы окажемся наедине.

— Ты и я. Никого лишнего.

— У меня есть выбор?

Я поворачиваюсь к нему и, запустив пальцы ему в волосы, слегка тяну назад, чтобы он откинул голову и я могла заглянуть ему в глаза. Моя грудь касается его, а сердцебиение становится одним на двоих.

Мы смотрит друг другу в глаза. Мои губы едва касаются его.

— Он всегда у тебя есть, — шепчет Богдан.

Глава 33

Я просыпаюсь от раската грома. Открываю глаза и вижу, что Богдан обвился вокруг меня: голова лежит на моем животе, наши ноги переплетены, а рука — на бедре. Он крепко и умиротворенно спит. Улыбаясь, я провожу рукой по его взъерошенным темным волосам.

По телу проходит приятная усталость после прошлой ночи. Мы практически не спали. С Богданом я заново познаю свое тело. Если мой образ жизни должен был привести меня к нему, то я ни о чем не жалею. Я даже не представляю, чтобы кто-то другой мог до меня дотронуться. Он управляет моим телом, моими чувствами. Кончиков пальца о вожу контур татуировки на его плече и улыбаюсь. Кто бы мог подумать, что парень сводивший меня с ума десять лет назад и не вызывавший никаких положительных эмоцийспустя время плен о моё сердце.

Играю с его волосами и закрываю глаза, погружаясь в приятное наслаждение. Легкий стук в дверь вырывает меня из дремоты. Посмотрев на часы на прикроватной тумбочке, вижу, что сейчас уже девять утра. Макс наверняка опять в спортзале и у него есть ключи. Полина же точно к нам не придет. А никому другому я не собираюсь открывать. Закрыв глаза, кладу руку на плечо Богдана, но стук повторяется.

Аккуратно выскальзываю из-под него и, натянув на себя его футболку, направляюсь к двери.

На ходу поправляю волосы. Не смотря в глазок, открываю дверь и застываю на месте.

— Здравствуй, Мирослава, — говорит она холодным тоном.

Чувствую, как земля уходит у меня из-под ног, а пальцы впиваются в дверную ручку.

Спустя семь лет она все-таки нашла меня. Ни капли не изменилась. Тот же безэмоциональный и холодный взгляд, заставляющий меня за секунды съежиться. Светлое платье, подчеркивающее фигуру, туфли на высоком каблуке и пальто, накинутое на плечи. Крашеные светлые волосы аккуратно уложены. Черные стрелки подчеркивают темно-карие глаза, а матовая помада обрамляет губы.

Я не могу пошевелиться или выдавить хоть слово. Я лишь в оцепенении смотрю на свою мать.

Видя мой ступор, она делает шаг и уверенно входит в квартиру. В мой мир. Она снова это делает. Словно в прострации я следую за ней и застываю посреди гостиной. Все слова застряли в горле, в то время как страх рвется наружу.

Она осматривает комнату, подходит к стене с фотографиями и с легкой ухмылкой на губах, касается пальцами фотографий.

Она не имеет права на них смотреть. Она не должна была здесь появляться.

Таков наш договор.

— Что тебе нужно? — слова выходят хрипом.

Не глядя на меня, она садится на диван, перекидывает ногу на ногу и, откинувшись на спинку, кладет руки на бедро. Ее губ едва касается улыбка. Если это так можно назвать. Сколько себя помню, она практически не улыбается.

— А как же сперва поздороваться с мамой? Мы не виделись семь долгих лет, — насмешливо произносит она. — Видимо, я тебя плохо воспитала.

— Ты ничего для меня не сделала! — огрызаюсь я. — Повторяю, что тебе нужно?

— Я хотела увидеть свою единственную дочь.

— У тебя не было этого желания семь лет.

Любой другой человек почувствовал бы укол вины, муки совести, но только не она. Она всегда права. Всегда говорит, как нужно жить, и указывает людям на их ошибки, особенно на мои. Она делала это всю мою сознательную жизнь.

«Мирослава, ты выглядишь ужасно, переоденься».

Мне девять, и мы собираемся на похороны отца.

«Мирослава, сделай уже что-нибудь со своими ужасными волосами. Ты до безобразия похожа на отца».

«Мирослава, ничего другого я от тебя не ожидала».

Я подралась с девочкой, которая назвала меня сироткой.

«Мирослава, это отвратительно».

В тринадцать она запрещает мне играть на гитаре.

«Ты сама во всем виновата».

Говорит она, когда мне было шестнадцать и я почти умерла.

Сейчас я снова вижу его. Тот взгляд, от которого пряталась в детстве: жестокий и циничный. С тех пор многое изменилось и главным образом то, что теперь у меня есть Богдан. И я ни в коем случае не хочу, чтобы она узнала о нем.

— Мы же договорились. Я оплачиваю счета, ты забываешь о моем существовании, — говорю я, обретая в себе уверенность.

Она больше не имеет надо мной власти.

— Да. Мы договорились, что я живу в своей квартире, и ты платишь по моим счетам. Но ты продаешь ее, — она легко постукивает пальцем по коленке. — Об этом не было речи.

Неужели тех денег, что я давала на протяжении всех этих лет недостаточно, чтобы отпустить меня?

— Квартира моя. И если бы не родители, сомневаюсь, что я когда-нибудь узнала бы об этом.

— То, что твой отец отдал ее тебе, не значит, что я была согласна с этим.

— Не говори о нем. У тебя нет никакого права вспоминать про отца, — вскрикиваю я.

Она не имеет права говорить о нем. Она не любила нас. И каждое ее действие тому подтверждение. Она выкинула все, что когда-то принадлежало ему, как только мы вернулись с похорон. Не прошло и суток, как из квартиры исчезло любое напоминание о нем. Кроме меня. Этого она так и не смогла добиться.

Грудь сдавливает спазм. У меня ничего от него не осталось.

Мать насмешливым и уничтожительным взглядом осматривает меня с ног до головы. Скользит взглядом по татуировкам на руках и ее губы кривятся в отвращении.

— Что ты с собой сделала? Посмотри на себя.

Она встает и медленно обходит меня. Каждый стук ее каблуков надрывает затянувшуюся рану в истерзанной годами душе и самые потаенные страхи рвутся наружу. Постепенно пробираются, сковывают тело, заставляя вновь превратиться в маленькую девочку, которой так отчаянно нужна была защита.

— Ты испортила свое тело, — мать касается моей руки и с губ срывает всхлип.

Я не должна ей верить. Не должна поддаваться. Я была ребенком. Я повторяю себе эти слова, но они не успокаивают меня.

— Я испортила? А может, мне не пришлось бы ничего из этого делать, если бы не он? — кричу я, когда она снова смотрит на шрамы на ребрах.

Даже сквозь майку я чувствую ее взгляд на себе. На фениксе. На самом больном месте.

— Ты сама во всем виновата. Надо было меньше перед ним крутиться.

— Я не виновата. Я была ребенком!

Она продолжает насмешливо смотреть на меня, погружая в то состояние, из которого я выбиралась годами.

— Что происходит? — слышу я позади себя голос Богдана.

Он оказывается рядом и притягивает меня к себе. Я чувствую спиной его твердую грудь. Плечи немного расслабляются под его теплыми ладонями. Но взгляд моей матери за секунду возвращает меня на землю.

Она увидела его. И теперь заберет.

Богдан возненавидит меня.