Кейт Сойер – Остов (страница 7)
Он подмигивает ей, и ее обволакивает тепло. Она расслабляется.
Ник забавный, добрый.
Как хорошо, что он не поддался на ее провокацию. Она слегка постукивает по тыльной стороне его ладони – благодарит за то, что не дал ей выставить себя дурой.
Черту они переступили и теперь лежат молча, прислушиваясь к дыханию друг друга и рокоту прибоя.
– Как думаешь, это правда? Конец света?
– Не знаю.
Рут садится на коврике и смотрит на простирающийся перед ней океан. Кромка горизонта подернута розовым светом.
– Смотри.
Ник тоже садится и обращает взгляд туда, куда она показывает пальцем.
– Светает?
– Не думаю.
Рут вскакивает на ноги, не отводя глаз от горизонта. От выкуренного в голове невообразимая легкость. Ее пошатывает.
– Это оно?
Розовая полоса на небе ширится. Теплый бриз ласкает ее лицо. Зарево разрастается. Рут смотрит, словно завороженная, не в силах отвести глаза.
Потом содрогается, будто в отвращении: что-то подсказывает ей, что нужно бежать от этого света. Она хватает Ника за руку, дергает, заставляя подняться с песка.
– Бери вещи. Неси их к киту. Живо!
Ник выполняет ее указание, наблюдая, как она мчится к киту. Рывком поднимает с земли старый коврик, быстро надевает на плечи рюкзак Рут. Бежит следом за ней, сгружает все у рыла кита.
Она пытается раскрыть огромную пасть в оранжевых отметинах.
И тогда его осеняет: рычаг. Им нужен рычаг.
Он кидается к пикапу, роется в кузове, ищет за запасной шиной.
Только бы найти.
Он снова рядом с Рут, орудует монтировкой.
Одну сторону его лица омывает лунное сияние, вторую озаряет жгучий розовый свет.
Она слышит, как Ник, покряхтывая, приподнимает верхнюю губу кита и обнажает стену длинных сочлененных роговых пластин.
– Держи.
Рут наклоняется, принимая на себя вес верхней губы кита.
Она тяжелая, но удержать можно. Словно поднимаешь громоздкую портьеру вроде той, что в театре закрывает сцену. Занавес? Кажется, так это называют.
Под ее руками Ник вставляет монтировку под китовый ус – фильтрующие роговые пластины, охраняющие доступ к пасти кита.
Рут начинает потеть. Ветер с моря становится теплее, и она чувствует, как кожу лица щиплет от усиливающегося жара розового сияния.
Ник теперь полностью освещен. С помощью монтировки ему удается приподнять верхнюю челюсть и просунуть обе руки под китовый ус. Одной рукой он берется за верх пасти, второй – за низ и начинает ее раздвигать.
Из темноты пасти исходит горячий смрад. Они же там задохнутся, думает Рут, испекутся насмерть.
– Бросай туда вещи.
– Что?
Рут отпускает губы и помогает Нику раздвигать челюсть.
– Залезай!
Он орет во все горло, силясь перекричать вой ветра. Лицо его лоснится от пота.
Она хочет сказать, что это безумие, но смотреть на него уже не может: свет слишком яркий.
Горячий ветер обжигает кожу, опаляет, словно огнем.
И она подчиняется.
Бросает во мрак пасти свои рюкзаки и заползает на мягкий влажный огромный язык животного. Кажется, что она лежит на горячем мокром матрасе. Запах чудовищный – одуряющая соленая гниль мусорной ямы. Над ней дугообразный свод пасти кита, в которой можно не только сидеть, но и стоять во весь рост.
Рут поворачивается к Нику.
Его губы шевелятся, но она его не слышит. Зажимает уши ладонями в тщетной попытке приглушить пронзительный свист.
Ник тоже заползает в пасть и изнутри опускает верхнюю челюсть, отгораживаясь от розового сияния. Их окутывает мрак.
Ее одежда пропитывается теплой влагой с языка кита.
В пасти жарко, нестерпимо жарко.
Они сварятся, думает Рут. Задохнутся, а потом сварятся.
Нужно выбраться отсюда. Глупая была идея.
А потом, в темноте, она чувствует, как Ник накрывает, придавливает ее своим телом, выжимая из ее легких воздух.
Она делает вдох, и ей кажется, что от вкуса, появившегося во рту, ее вот-вот стошнит.
Ник обхватывает ее руками и крепко держит. Его голова находится прямо над ее головой.
Невообразимо громкий шум. Ей кажется, что у нее вот-вот полопаются барабанные перепонки.
– Закрой глаза.
Его голос раздается прямо у ее уха. Он вынужден кричать, чтобы она услышала его сквозь сверхъестественно жуткое завывание.
Рут закрывает глаза, зажмуривается.
Вой внезапно стихает. Их обволакивают мрак, безмолвие, сырость.
Она чувствует на себе тяжесть крепкого теплого тела Ника.
Потом в мертвой тишине сквозь плотно стиснутые веки она видит его над собой. Его лоб, линию подбородка. А за ним, озаренные извне ослепительно белым светом, какого она еще не видела, вырисовываются кости кита, образующие арку над ними, – каркас из хребта и ребер над их сплетенными телами.
6
– Если вы еще и это все съедите, у вас не останется места для картошки!
Голос матери едва слышен в гвалте, заполняющем гостиную.
Работая на кухне, Рут тихо напевает себе под нос – мурлычет рождественские гимны со службы, которую они недавно смотрели по телевизору. Услышав шаги Энн, она умолкает. Даже стоя спиной к матери, Рут чувствует, как меняется атмосфера на кухне, когда та входит из холла. Энн на мгновение останавливается на пороге, а затем идет к раковине за спиной Рут и сгружает туда опустошенные детьми деревянные миски, в которых были чипсы.
– Ну и обжоры!
Это первые слова, прозвучавшие между ними за последние сутки. Расценив это как шаг к примирению, Рут поворачивается к матери.
– Значит, нам достанется больше жареного пастернака, раз они уже набили животы чипсами.
Вскинув брови, Энн подносит к губам хрустальный бокал с белым вином и делает большой глоток. Ее взгляд направлен мимо Рут на начищенную морковь, которую дочь нарезает ровненькими колечками и отправляет в пароварку.