Кейт Рейн – После развода. Теперь моя очередь (страница 1)

Кейт Рейн

После развода. Теперь моя очередь

В день, когда Тане исполнилось тридцать семь, Дима попросил её не зажигать свечи. Она уже расставила их на торте — три большие и семь маленьких, потому что в кондитерской почему-то не оказалось цифр. Торт был шоколадный, тот самый, который Дима любил больше неё и который она всё равно каждый год заказывала на собственный день рождения. На столе остывала паста с креветками, в ведёрке со льдом лежало шампанское, а на кухне пахло чесноком, сливками и чем-то праздничным, что через несколько минут станет почти неприличным.

Дима не снял пальто. Он стоял у дверного проёма, держал ключи в руке и смотрел куда-то ей за плечо.

— Нам надо поговорить.

Таня посмотрела на свечи. Потом на него. И совершенно спокойно подумала: «Он что-то разбил».

Так работала привычка. За двенадцать лет брака было разбито достаточно вещей — экран телефона, дверь кладовки, задний фонарь машины, бокал из набора, который дарила её мама. Дима всегда начинал неприятные разговоры одинаково: становился у двери, перекатывал ключи в ладони и говорил, что надо поговорить.

— Что случилось?

Он наконец поднял глаза.

— Я ухожу.

Таня ждала продолжения. Оно не пришло.

— Куда?

Дима закрыл глаза на секунду, будто она усложняла задачу, которую он долго репетировал.

— Не куда. От тебя.

На плите тихо щёлкнул выключающийся таймер. Таня повернулась, сняла кастрюлю с огня и только потом поняла, что сделала это автоматически. Паста была готова. Даже в день, когда муж решил уйти, паста не должна была перевариться.

— Есть другая? — спросила она.

Дима помолчал.

— Да.

— Давно?

— Таня…

— Давно?

— Месяцев восемь.

Восемь месяцев. Таня быстро пролистала их в голове. Новый год у его родителей. Февраль, когда она лежала с температурой, а Дима три вечера подряд задерживался «на встречах». Майская поездка в Питер, где он фотографировал её у Исаакия и говорил, что она опять морщит нос на солнце. Июль, когда они выбирали новый диван. Три недели назад — ужин с партнёрами, на котором Дима положил ладонь ей на спину и представил: «Моя жена Татьяна, без неё у нас бы вообще ничего не работало».

— Кто?

— Лена.

Она знала двух Лен. Одна работала у них бухгалтером, второй было шестьдесят два и она поставляла цветы на свадьбы.

— Какая Лена?

Дима опять посмотрел в сторону. И Таня поняла.

— Из «Марселя»?

Он кивнул. Лена из «Марселя» была координатором площадки, с которой их агентство работало второй год. Светлые волосы, слишком громкий смех, серьги-кольца. Таня трижды отправляла ей таблицы рассадки и один раз отдала свой зонт, потому что в июне ливень начался прямо перед выездной церемонией.

— Она беременна? — спросила Таня.

Дима вздрогнул. Таня сама не знала, откуда взялся вопрос. Наверное, в плохих историях после такой паузы всегда выясняется именно это.

— Да.

Оказалось, плохие истории не особенно оригинальны. Таня села на ближайший стул. Не потому, что ноги подкосились. Просто стоять вдруг показалось лишним.

— Сколько?

— Одиннадцать недель.

Она кивнула.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Ничего. Я не знаю, что обычно говорят в таких разговорах.

Дима положил ключи на комод. Металл звякнул о дерево.

— Я не хотел, чтобы ты узнала так.

— А как ты хотел?

Он промолчал.

— На следующей неделе? После дня рождения? После Нового года? После родов?

— Таня, пожалуйста.

— Я не кричу.

— Я знаю.

— Тогда что «пожалуйста»?

Дима провёл ладонью по лицу. Он выглядел уставшим. Эта деталь почему-то разозлила сильнее, чем Лена, восемь месяцев и одиннадцать недель вместе взятые. Будто тяжёлая часть происходящего досталась ему.

— Я сегодня переночую не здесь. Ты можешь пока оставаться в квартире. Конечно.

— Пока?

Он замер. Таня почувствовала, как внутри что-то медленно поворачивается, словно только сейчас разговор дошёл до настоящей глубины.

Квартира была Диминой. Не «их», как они говорили двенадцать лет. Его родители купили её за два года до свадьбы и оформили на сына. Таня это знала. Просто знание лежало где-то рядом с тем фактом, что дом построен из бетона и кирпича: техническая подробность, не имеющая отношения к тому, где стоит её кружка, в каком ящике лежат полотенца и на каком подоконнике лучше растёт базилик.

— Сколько у меня? — спросила она.

— Что?

— Пока. Это сколько?

— Я не собираюсь тебя выгонять.

— Дима.

Он снова отвёл взгляд.

— Два месяца точно. Потом… мы хотели бы решить вопрос с квартирой.

«Мы». Первое «мы», в которое Таня больше не входила.

Она посмотрела на холодильник. На магнит из Казани. На фотографию из Карелии, где они стоят в дождевиках и Дима держит её за капюшон. На список покупок, написанный её рукой: молоко, кофе, корм Моте, таблетки для посудомойки.

— Мотю ты заберёшь? — спросила она.

— Кота?

— Нет, пианино. Конечно, кота.