Кейт Мосс – Огненные палаты (страница 91)

– Отец, – прошептала Мину, совершенно ошеломленная. – Но почему ты ничего мне не сказал?

– Я не мог, – покачал головой Бернар. – Меня бросили в одну камеру с Мишелем Казе. Ему пришлось куда хуже, чем мне. По ночам мы разговаривали – чтобы было не так страшно, – и я рассказал ему об этом. Правду о твоем появлении на свет. – Он повесил голову. – Его пытали на дыбе, я это слышал. Должно быть, он рассказал это инквизиторам. Это из-за меня он погиб.

– Вовсе нет, – живо возразила Сесиль. – Ты взваливаешь на свои плечи слишком большую ответственность, Бернар. Все закрутилось после смерти этого старого мерзавца. С той самой минуты, как он испустил дух, Бланш де Брюйер была готова на все, лишь бы упрочить свое положение. До нее дошли слухи о ребенке, который остался жив.

– Но каким образом? – воскликнул Бернар.

– Судя по тому, что я слышала, видимо, мадам Габиньо перед смертью каким-то образом заставили говорить. Ты сказала, что на письме, которое ты получила в Каркасоне, была печать де Брюйеров, Мину?

– Да.

– Возможно, Бланш состояла с мадам Габиньо в переписке? Иначе каким образом она могла заполучить именную бумагу Бланш?

Мину кивнула.

– А потом, когда Бланш получила, чего хотела, она убила повитуху.

– Боюсь, что так. – Мадам Нубель немного помолчала. – А может, капитан, который был в тот день в опочивальне, признался кому-нибудь, что не видел ребенка собственными глазами. Да даже жена старины Лизье в доме по соседству могла заметить, что мы зачастили к повитухе, и сложить два и два. Суть в том, Бернар, что слух мог распространиться как угодно. А как именно, мы никогда не узнаем. Я знаю лишь, что это не твоя вина.

Голова у Мину шла кругом от противоположных мыслей, в душе боролись противоречивые эмоции. Нелегко было уложить в голове все это: трагическую смерть Маргариты, мужество ее родителей… Но так ли важно все это было теперь, столько лет спустя? Разве вскрывшиеся обстоятельства ее появления на свет делали ее другим человеком?

Внезапно Мину охватило острое желание поговорить с Питом. Он бы помог ей разобраться в себе. Потом ей подумалось, как рад он был бы узнать, что ее родная мать была гугеноткой.

Она взглянула в окно, где уже брезжил бледный рассвет и сквозь серую мглу начинали проступать призрачные очертания деревьев. Где он сейчас, все еще там, в лесу? Ищет ли ее? Или его тоже схватили?

Девушка усилием воли выкинула эту мысль из головы.

– Флоранс всегда считала, – продолжал ее отец, – что, когда сеньор Пивера умрет, ты должна иметь право сама решить, хочешь ты или нет претендовать на наследство.

– А что, других детей нет? – спросила Мину.

– Ни одного, хотя Гильом сказал мне, что Бланш де Брюйер в положении. Никто не верит, что это ребенок покойного сеньора, но, если это окажется мальчик, он будет первым в линии наследования. Что же до прав на наследство, я даже не знаю, существует ли оно еще вообще.

Мину вздохнула:

– Существует. Оно у меня. Мама спрятала его в Маргаритину Библию и послала ее своей сестре в Тулузу.

– Сальвадоре? – изумилась Сесиль. – Просто поразительно.

– И она до сих пор у мадам Буссе? – спросил Бернар.

– Да, во всяком случае, еще несколько дней назад была. Тетя жила в страхе перед своим мужем. Когда подарок прибыл, месье Буссе запретил ей оставлять у себя протестантскую Библию. Но она в кои-то веки его не послушалась и спрятала книгу в церкви через дорогу от их дома в Тулузе, где она и оставалась до тех пор, пока я неделю тому назад ее оттуда не забрала. Я зашила ее в подкладку моего плаща вместе с… еще с одной ценной вещью, а плащ отдала на сохранение Эмерику, когда нас остановили на выезде из Тулузы. – Она помолчала. – Я очень надеюсь, что плащ все еще у него.

Мадам Нубель хлопнула в ладоши:

– А, твой зеленый шерстяной плащ, то-то он показался мне знакомым! Когда мы вчера встретились с Эмериком в деревне, он был на нем, и выглядело это, скажу я вам, весьма странно. Да, кстати, за поясом у него был серебряный кинжал.

Мину улыбнулась, вспомнив, как горд был ее брат, когда Пит подарил ему нож.

– Самое смешное, что я никогда не стала бы претендовать на поместье. Я с радостью уступила бы ей мои права.

В коридоре послышался какой-то шум, и они все разом обернулись к двери в камеру.

– Кто-то идет, – прошептала Сесиль.

– Может, это Лизье? – с надеждой в голосе предположил Бернар. – Или смена караула.

– Или это она наконец явилась за мной. – Мину поднялась. – Я готова.

Уже светает. Я приказала привести ее ко мне в лес.

Валентина я оставила спать в моих покоях – и спать он будет еще долго. Ему снятся сны о власти, славе и величии. Он воображает себя на епископском престоле. Сегодня в Тулузе, завтра в Лионе, а может, и в самом Риме. Он видит себя толкователем Святого Писания и главой нашей Матери Церкви.

Он вознесся выше самого Господа.

Голоса в моей голове звучат громко и настойчиво. Они говорят, что я не должна ему больше доверять. Валентин твердит, что, если он сам с трудом может отличить подделку от оригинала, какова вероятность того, что их сможет отличить кто-то другой? Он говорит: как только фальшивая плащаница окажется за стеклом, никто не узнает, что она не настоящая.

Иллюзия.

Но Господь узнает. Он видит все.

Я долго пребывала в плену заблуждений, но теперь я понимаю. Несмотря на все разглагольствования о служении Богу, истинная его цель – тот человек, а не возвращение бесценной реликвии. Пит Рейдон стал для него навязчивой идеей. Валентину просто невыносима мысль о том, что его обвели вокруг пальца – и не кто-нибудь, а человек, который некогда был так ему дорог. Когда любовь превращается в ненависть, она становится самым сильным и разрушительным из всех чувств. Я поняла это, когда убила отца. Мой покойный муж тоже понял это, когда я убивала его.

Мину Жубер – мой враг.

Если бы Валентин не остановил меня, я убила бы ее в тот же самый миг, как ее схватили. Он не стал ее трогать лишь потому, что считает, что она приведет его к Рейдону. Он будет играть в инквизитора до тех пор, пока не получит от нее сведения, которые ему нужны.

Мне же нужно, чтобы она умерла. Господь приказал мне сделать это. Он говорит со мной, а я внемлю. Это Он направляет мою руку.

Она должна принять смерть от огня. Огненные палаты, очищение души. Если ее дух чист, он вознесется на небеса. Если же нет, тогда ее заберет дьявол.

Разве не сказано в Библии, что всему свое время: время плакать и время смеяться, время сетовать и время плясать?

Вот где всему этому суждено завершиться. В огне и в пламени.

Глава 69

– Уже почти светает, – сказал Пит, подтягивая колени к груди и закутывая ноги плащом. – Скоро что-то должно произойти.

– Может, и да, – зевнул Беранже. – А может, и нет.

Ночь они провели, прячась в лесу. Это Беранже оглушил Пита – решив, что тот состоит на службе в гарнизоне Пивера, – а Пит, в свою очередь, набросился на Беранже, подумав, что это он убил молоденького солдатика, которого, как он теперь знал, звали Гильом Лизье.

Когда поисковый отряд с собаками и горящими факелами подобрался вплотную к их укрытию, а потом и еще ближе, они вынуждены были отступить глубже в чащу леса, вниз по склону холма. В конце концов они решили дождаться утра и тогда уже попытаться выяснить, что произошло.

– Видал я на своем веку немало рассветов, – сказал Беранже, – но такого изумительного еще никогда. Чудесный край.

– Ты горожанин?

– Каркасонец до мозга костей. Так-то, конечно, с гарнизоном помотался, как без этого. Шесть месяцев провел на Итальянской войне, но за исключением этого нигде дольше, чем на месяц-другой, не задерживался. В конце концов Ситэ всегда звал меня обратно. – Он откашлялся, изгоняя из легких ночной воздух. – А ты? Тоже, небось, городской мальчишка?

Пит кивнул:

– Мой отец был француз, из Монпелье. Я никогда его не знал. Моя мать ни разу о нем ни одного дурного слова не сказала, хотя, по правде говоря, он бросил ее в Амстердаме.

– Она была голландка?

– Да. Она умерла, когда мне было семь, но мне повезло, и меня взял к себе один великодушный человек, католик, настоящий христианин, каких мало. Всю жизнь жил, как учит Святое Писание. Он оплатил мое ученье, а я схватывал все на лету, так что потом он отправил меня в коллеж в Тулузу. Он даже оставил мне в своем завещании щедрое наследство.

– Но ты же не католик, – заметил Беранже.

– Тогда был католиком.

– А теперь гугенот.

– Да.

Между ними повисло молчание.

– А мадомазела Мину как думает, что ее отец на все это скажет? – спросил в конце концов Беранже.

За ночь Питу стала совершенно ясна степень восхищения, которое старый солдат питал перед семейством Жубер, и он вдруг неожиданно для самого себя выложил Беранже все о своей любви к Мину.

– Я не знаю, – признался он честно. – А ты как думаешь, Беранже? Ты ведь знаешь, что он за человек. Думаешь, Бернар Жубер согласится отдать за меня свою дочь, несмотря на то что я не католик?

– Знаешь что, дружище, если мы выберемся из этой передряги живыми и вернем Мину домой, готов поспорить, что он согласится отдать тебе что угодно, – хохотнул Беранже.

Пит какое-то время смотрел на него, потом тоже рассмеялся: