Кейт Мосс – Огненные палаты (страница 67)
– Господи, только спаси и сохрани Пита, – произнесла она вслух, уже даже толком не понимая сама, кому молится.
Пит вытер окровавленные руки о штаны, оставляя бурые следы на материи. Потом в очередной раз выглянул в щель в ставнях, которыми была закрыта витрина книжной лавки. Улица Пенитан-Гри была все так же безлюдна. Ни Видаля, ни его людей видно не было.
– Все в порядке, сударь? – с тревогой в голосе спросил книготорговец.
Некогда кругленький, как вальдшнеп, теперь старик исхудал до костей. Его длинная седая борода свалялась неопрятными клочьями.
– Когда я уйду, заприте дверь на засов и никого не впускайте, – велел Пит.
Надежда в глазах старика потухла.
– Значит, это правда, что гугенотская армия войдет в город сегодня ночью? Я видел, что многие покинули свои дома, но надеялся, что это очередная ложная тревога.
– Никуда не выходите из дома, – повторил Пит.
– Все кончится быстро, сударь? – спросил старик. – Говорят, Орлеан пал за считаные часы. Католики сдались, и гражданское население почти не пострадало.
– Теперь все в руках Господа, – сказал Пит, наблюдая за конюшней на противоположной стороне улицы. И молясь и надеясь, чтобы хоть краешком глаза увидеть Мину.
Вместо этого на улице показалась одинокая фигура Джаспера Маккона, направлявшегося к своему дому. Пит вздохнул с облегчением. Две шпаги всяко лучше, чем одна.
– Сударь, я вас покидаю. Я перед вами в долгу. Заприте все двери.
– Храни вас Бог. И Тулузу тоже.
Глава 52
Чувствуя вес и толщину кожаного футляра, зашитого в подол ее плаща, Мину торопливо зашагала по коридорам притихшего дома к выходу.
На плече она несла котомку Пита, в которой лежали несколько дорогих ее сердцу вещиц, которые девушка привезла с собой в Тулузу: четки матери, щетка для волос, зеркальце и две книги. Никаких вещей, принадлежащих месье Буссе, она брать с собой не намеревалась.
Дверь кабинета была по-прежнему заперта, но до нее вдруг донеслись чьи-то голоса. Эмерик же сказал, что все слуги уехали? Может, это ее дядя уже очнулся?
Чем ближе она подходила к входной двери, тем звуки становились громче и отчетливей. Судя по всему, они доносились из часовни, дверь которой была слегка приоткрыта.
– Я второй раз просить не буду, Аделаида, – произнес управляющий. – Отдай его мне, или я заберу его у тебя силой.
– Я имею на него ровно такое же право, как и ты, – отрезала мадам Монфор.
Он рассмеялся:
– Это я взял на себя львиную долю риска, а теперь все кончено.
– Зато репутацией рисковала я, а не ты. Подделывала книги, искажала цифры, чтобы никто ни в чем не мог тебя обвинить.
– Ага, и между делом прибирая к рукам то, что плохо лежит, – с презрением в голосе бросил Мартино. – Ты разбогатела, сидя на своей жирной заднице и сложа руки. Это последнее предупреждение, Аделаида. Если ты не отдашь его мне сию минуту, я заберу его силой.
До Мину донеслись шаги, потом вскрик и шум борьбы. И хотя она ненавидела мадам Монфор за то, как гнусно та обращалась с Эмериком и их милой тетушкой, она не смогла заставить себя молча пройти мимо.
– Нет! – завизжала мадам Монфор. – Я не позволю тебе забрать его!
Мину толкнула дверь часовни. Мадам Монфор обернулась на звук. На лице ее застыло виноватое выражение пополам с отчаянием. Мартино воспользовался этой возможностью и, выхватив у нее из рук деревянный ларец, отвернулся.
Мадам Монфор бросилась на него. Он нанес ей такой удар, что она отлетела назад и с грохотом врезалась в алтарь. Подсвечники со звоном полетели на пол. Мартино выскочил из часовни.
Мину подбежала к распростертой на полу женщине, но та отпихнула ее.
– Это все ты виновата! – прошипела она. – Ты и твой неотесанный братец. Пока вы не приехали, все шло лучше некуда. Без неожиданностей. – Она, пошатываясь, поднялась на ноги; Мину на всякий случай отступила подальше. – Это все вы виноваты. Ты меня слышала? Дрянь. Явились сюда нахлебничать. Дармоеды! Вы все испортили, а с чем теперь я осталась? После всего, что я вытерпела и с чем вынуждена была мириться? Ни с чем!
Потрясенная неприкрытой ненавистью в ее глазах, Мину отступила еще на шаг назад. С багровым от сознания собственного поражения лицом мадам Монфор занесла руку, как будто собиралась ударить Мину, но вместо этого развернулась и, пошатываясь, побрела к двери.
– Куда вы? – окликнула ее Мину, когда та уже была в коридоре. – В доме никого не осталось.
Ответом ей был громкий хлопок входной двери.
Ошарашенная, Мину какое-то время стояла столбом посреди разгромленной часовни. Следы ссоры были здесь повсюду: разорванный алтарный покров, перевернутые скамеечки для молитв, подушечки с вышитым на них гербом Буссе, отброшенные в угол, точно пара сношенных башмаков. Золотой крест, который обычно стоял на алтаре, исчез, филенчатые дверцы под ним были распахнуты настежь.
Мину нагнулась и заметила на полке ворох каких-то бумаг и писем. В глаза ей бросилось ее собственное имя. Сердце у нее заколотилось, она протянула руку и вытащила три письма, которых никогда не видела. Все три были адресованы ей.
Девушка понимала, что нужно взять их и уходить. Каждая лишняя секунда, проведенная в этом доме, была потерянной. Но Мину узнала почерк отца и поняла, что не может ждать. Ее охватило облегчение, а следом нахлынула злость на мадам Монфор, которая – Мину не сомневалась, что это была она, – утаила от них с братом эти письма. Судя по всему, та их даже не открывала, просто для нее это был вопрос власти, утверждения своего верховенства.
– Мерзкая, мерзкая женщина.
Мину подсунула палец под сгиб первого письма. Оно было от отца, написано в марте, через несколько дней после того, как она с Эмериком уехала в Тулузу. Мину пробежала строчки глазами: в письме не было ничего особенно важного, всякие местные новости – о мадам Нубель, о семействе Санчес, которое с неохотой готовилось к переезду из Бастиды, о Шарле, что с каждым днем вел себя все чуднее и чуднее.
Во втором письме, датированном пятнадцатым марта, отец писал о том, что получил ее письмо, но тон его был более серьезным. Он просил у дочери прощения (но за что?) и обещал, что все исправит.
С этой целью он намеревался отправиться в некое место под названием Пивер. Он давал слово, что все ей расскажет, как только они окажутся вместе, Мину же тем временем не должна ни о чем волноваться. А Алис пока что побудет на попечении мадам Нубель.
Это название было написано там черным по белому: «Пивер».
Все то, о чем рассказывала ей тетка, мгновенно всплыло в памяти. Мину прижала письмо к груди, глубоко раненная тем обстоятельством, что все это время, пока она представляла отца на всегдашнем месте в кресле у очага в их маленьком домике, его вообще не было в Каркасоне.
Она взглянула на последнее письмо и лишь сейчас обратила внимание, что адресовано оно в иной форме, нежели два предыдущих: «Мадемуазель Маргарите Жубер». Печать на нем была та же самая, что и на письме, которое она нашла тогда под ковриком отцовской лавки: два инициала, «Б» и «П», по обеим сторонам обрамляющие мифическое существо с когтями и раздвоенным хвостом.
Но хотя печать была той же самой, письмо было написано определенно другой рукой. Почерк витиеватый, буквы изящные и затейливые, выведенные тонким пером и дорогими чернилами.
Мину разломила печать и похолодела.
Письмо было датировано третьим апреля и подписано именем Бланш де Пивер.
Мину прочла его и тут же перечитала снова, затем скомкала бумагу в руке. Если все написанное в нем было правдой, целых пять недель ее маленькая сестричка находилась одна вдалеке от дома. Мину невыносимо было об этом думать. Ее охватил гнев, а вслед за ним жгучая ненависть не только к автору письма, но и к мадам Монфор. Утаив от нее это письмо, она тем самым подвергла ее сестру ужасному риску.
Неужели Алис мертва? Мину замотала головой. Нет, быть такого не может. Она бы поняла, она бы почувствовала это.
И тут ослепительным проблеском зимнего солнца в хмурый декабрьский день в голове у нее внезапно все сошлось в единое целое. Мину словно все это время смотрела на обратную сторону вышивки, прекрасно различая и яркие краски, и выбивающиеся нитки, и кривоватые стежки, однако не видя за всем этим цельного узора. Теперь же, когда она перевернула гобелен правильной стороной вверх, ей открылась истинная картина.
Мину бросилась прочь из часовни, быстрым шагом пересекла двор и вышла на улицу Тор. Решение было принято. Эмерик отвезет их тетку в Каркасон, где о ней позаботится мадам Нубель. Мину же отправится в Пивер, не только затем, чтобы найти Алис, но, возможно, и их отца тоже. Слишком долго он жил под гнетом прошлого.
– Si es atal es atal, – произнесла она вслух пришедшую на ум старую поговорку, которую любил повторять отец. – Чему быть, того не миновать.
Может, именно там она впервые ее услышала? В Пивере?
Мину остановилась перед входом в церковь. Торговки цветами, которая всегда стояла на ступенях, не было, и на улицах было тихо.
– Kleine schat, – пробормотала она. Голландские слова были непривычными. «Маленькое сокровище» – так Пит ее тогда назвал. Он говорил об Амстердаме с той же любовью, какую она испытывала к Каркасону. Ей очень хотелось бы увидеть улицы из воды. И чтобы Пит с ее отцом познакомились и смогли поговорить о городе, который был так дорог им обоим.