Кейт Мосс – Огненные палаты (страница 30)
Видаль бросил взгляд на слугу, стоявшего в дальнем конце комнаты:
– Подделка, Бональ. Одна из лучших, что мне доводилось видеть, но все же подделка.
– Мне очень печально это слышать, мой господин.
– И мне тоже.
Видаль скатал тонкую ткань и вернул в кожаный футляр.
– Меня интересуют две вещи, Бональ. Во-первых, почему после того, как о ней пять лет не было ни слуху ни духу, плащаница – предполагаемая плащаница – внезапно всплыла именно сейчас? А во-вторых, мне очень хотелось бы знать, был ли осведомлен тот достойный господин, у которого мы ее приобрели, о том, что это подделка. То есть участвовал ли он в обмане, или его самого обвели вокруг пальца.
– Передать ему, чтобы нанес вам визит, мой господин?
Видаль покачал головой:
– Нет, Бональ, он неделю тому назад отправился в Тулузу в обществе своего кузена. Я найду возможность переговорить с ним там.
– Значит, мы возвращаемся в Тулузу, мой господин?
– Как только я распрощаюсь с моим гостеприимным хозяином.
– С вашего позволения, монсеньор…
– Да?
– Мне думается, что отцы города высоко оценили бы человека дела. При рассмотрении кандидатуры на пост следующего епископа Тулузского слава человека, вернувшего Антиохийскую плащаницу, бесспорно, стала бы веским доводом в вашу пользу.
– Я отдаю себе в этом отчет, Бональ. Зачем, по-твоему, я прилагаю такие усилия?
– Разумеется, монсеньор, прошу прощения, если я недостаточно точно выразился. Моя мысль заключалась, скорее, в том, что, возможно, стоило бы сделать достоянием гласности то обстоятельство, что вы за свой собственный счет ведете розыски плащаницы. Это продемонстрировало бы, что вы не только располагаете необходимыми деньгами для финансирования подобного предприятия, но еще и являетесь человеком дела. В отличие от нынешнего епископа Тулузского, который много говорит, но мало делает.
– В том, что ты говоришь, есть рациональное зерно, Бональ. Я подумаю.
– Вы можете даже провозгласить, что ваши поиски увенчались успехом.
Видаль обдумал его слова.
– Ты предлагаешь мне, зная, что это фальшивка, выдать ее за найденную подлинную реликвию?
Бональ поклонился, и Видаль понял, что слуга заронил в его разум идею, которая, как заноза, теперь крепко там засядет и от которой весьма сложно будет избавиться.
Он подумал, не пойти ли ему в Сен-Назер и не помолиться ли о наставлении его на путь истинный. Сейчас Великий пост, и зрелище его, коленопреклоненного перед алтарем, даст утешение многочисленным послушникам и молодым священнослужителям собора. Подобный жест не может остаться незамеченным.
В конце концов Видаль все-таки решил не ходить. Он не сможет привести в порядок мысли, к тому же теперь ему не терпелось скорее уехать. Слишком много времени было потрачено на приобретение фальшивки. Теперь намеки, которые обронил Пит – про то, что он-де не позволит, чтобы плащанице был причинен вред, – обрели смысл. Он подозревал, что Пит тоже приложил руку к этой подделке.
Видаль был недоволен собой. Две недели тому назад, убаюканный убеждением, что подлинная реликвия вот-вот будет в его руках, он позволил ностальгии по их общему прошлому повлиять на его решение. Вместо того чтобы передать Пита властям с требованием задержать по обвинению в убийстве Мишеля Казе, он приказал Боналю отпустить старого товарища. Не в последнюю очередь из опасения перед тем, какие показания Пит может дать, если к нему применят допрос с пристрастием.
– Так ты говоришь, Рейдон подвизается в гугенотском доме призрения в Тулузе?
– Да, монсеньор. Рассадник ереси, хотя они утверждают, что занимаются исключительно благотворительными делами.
– Когда я стану епископом, я прикрою эту лавочку… – Он взмахнул рукой. – Но пока что мы не станем утруждать себя его поимкой.
– Но это же половина от того, что стоят эти книги, – возмутился Бернар. – Даже меньше, чем половина. За один только часослов на английском языке можно выручить больше, чем вы предлагаете мне за все сразу!
Его конкурент принялся ковырять прыщ на лице, пока из него не начала сочиться кровь. Мину предупреждала отца, что их сосед редко бывал в лавке, отчего та пришла в упадок. Мысль о том, что его сокровища, его прекрасные книги, попадут в руки столь неотесанного чурбана, приводила его в отчаяние.
Торговец пожал плечами:
– Это же вы, Жубер, пришли ко мне на поклон, а не я. Я сказал, что, возможно, я и возьму у вас пару-тройку книжонок. Только не всю эту иноземную чепуху. Мне нужны рассказы, понимаете меня? – Глазки его маслено заблестели. – Да чтобы с перчинкой!
– Я думал выручить справедливую цену, – слабо возразил Бернар.
– Месье Жубер, мы с вами деловые люди, вы и я. Вам нужны деньжата, и я готов вас выручить. Оказать вам услугу, если угодно. Так что решение за вами. Не хотите продавать – и не надо.
Торговец развернулся было, чтобы зайти обратно в лавку. Сердце у Бернара рвалось в клочья. Отдать в чужие руки бо́льшую часть того, ради чего они с Флоранс так упорно трудились – и что Мину всю эту долгую зиму так отчаянно пыталась удержать на плаву, – было предательством. Но у него не было выбора. Ему нужны были деньги, чтобы оставить Сесиль достаточную сумму на содержание Алис в его отсутствие, а также на обратную дорогу из Пивера и жизнь в горах.
– Нет, подождите, – сказал он. – Я согласен на вашу цену.
В ту же минуту появился Шарль Санчес: он трусил по улице Марше, что-то, по обыкновению, бормоча себе под нос.
– Проклятый идиот! – заорал торговец. – А ну, проваливай отсюда сейчас же! Убирайся, а не то я спущу на тебя собак!
– Он же никому ничего плохого не делает, – пробормотал Бернар.
– У облаков есть секреты, секреты, у облаков есть секреты, – затянул Шарль. Речь его становилась все быстрее и быстрее. – Ш-ш-ш, не говорите никому, это секрет! Не говорите никому!
Он добежал до конца улицы и лишь чудом не угодил под колеса кареты, на полной скорости мчавшейся вверх по улице Карье-Маж. Вздрогнув, Бернар узнал черные дверцы и золотой герб епископа Тулузского. С этой каретой у него были связаны мрачные воспоминания. В последний раз он видел ее, когда стоял перед дверью суда, в тот день, когда их с Мишелем выпустили из тюрьмы. Но что она делает в Каркасоне?
– Так что?
– Идемте в дом, месье, – сказал Бернар, презирая себя за то, что вынужден разговаривать с этим человеком. – Там мы сможем заключить нашу сделку без посторонних глаз.