Кейт Морган – Законы пишутся кровью. Убийства и их последствия для уголовной системы Англии (страница 4)
Фраза «злой умысел» прочно вошла в лексикон и на протяжении многих лет вдохновляла разного рода халтурщиков на создание второсортной литературы и кино. Однако также она породила самое распространенное неправильное понимание закона об убийстве, которое до сих пор вызывает споры и дискуссии. Современная интерпретация «злого умысла» Кока – намерение убить или причинить серьезный физический вред. В популярной культуре это вылилось в тщательное планирование, которое может быть убедительным доказательством намерения, но не является обязательным. Вам не нужно покупать нож для колки льда или выкапывать неглубокую могилу, чтобы в вашем преступлении был «злой умысел». Единственное, что имеет значение, – то, что вы действительно собираетесь совершить этот роковой проступок. Неважно, что это намерение могло родиться за секунды до того, как вы нажали на курок, или что оно рассеялось сразу после убийства, когда вы осознали чудовищность лишения человека жизни. На процессе по делу об убийстве Дэвида Блейкли в 1955 году обвинение спросило его любовницу Рут Эллис, к которой мы еще вернемся, что она намеревалась сделать в тот момент, когда выстрелила в него. Ее ответ, вероятно, является самым точным и лаконичным изложением
За прошедшие столетия законодательство об убийстве претерпело поразительную трансформацию, от характеристик, впервые установленных сэром Эдвардом Коком, и до преступлений, которые сегодня рассматривают наши суды. Чтобы разобраться в этом, мы должны углубиться в дела, попавшие на страницы газет, а также те, которые не получили широкой огласки. Нужно изучить преступления, их индивидуальные черты, которые сыграли важную роль в формировании закона, и выяснить, какое значение они играют для нас сегодня и какой путь пришлось пройти, чтобы оказаться там, где мы сейчас.
Количество средств и способов прервать человеческую жизнь растет, как грибы после дождя. Однако фундаментальные причины этого преступления остались неизменными. Жадность, похоть, ярость и нажива – архетипические триггеры убийства, и сегодня это так же актуально, как и раньше. После смелого заявления Кока о том, что такое убийство, на протяжении ста лет наиболее насущной проблемой для закона было определение того, что им не квалифицируется. И причины, по которым было бы простительно или даже допустимо лишить человека жизни, обнаруживались прямо в зале суда во время рассмотрения некоторых самых драматичных дел.
Хотя эти истории и раскрывают многое о том времени и месте, когда происходили, но по сей день продолжают резонировать с нами. С тех пор, как пятьсот лет назад в последний раз был определен закон об убийстве, обстоятельства установления вины за это преступление менялись бесчисленное количество раз, напрямую завися от страхов и навязчивых идей каждого последующего поколения. Закон писался на протяжении нескольких столетий и не одним человеком, а тысячами. Его формировали не лишенные морали и по-настоящему жестокие преступники, а несчастные, недальновидные и введенные в заблуждение люди. В основном, история законодательства об убийстве – это рассказ о межличностных отношениях, которые пошли наперекосяк, и обернулись ужасающими последствиями для всех сторон.
Глава первая
Поле чести
Теплым летним вечером в начале июня 1707 года, когда солнце садилось над Темзой, небольшая процессия бифитеров (или «Йоменских стражей»)[21] прошла по дворам Лондонского Тауэра к внешней стене. Они с лязгом закрыли ворота замка, промаршировали к комнате констебля Тауэра и торжественно положили ключи в сейф. Он должен был оставаться запертым до тех пор, пока не придет время снова открывать ворота на рассвете следующего дня. Когда стражи возвращались в свои казармы, одинокая фигура проскользнула по мостовой и поднялась по лестнице в караульное помещение башни. Это был Джон Моугридж, один из барабанщиков гвардии, который навещал своего близкого друга лейтенанта Уильяма Коупа. Друзья хотели отпраздновать предстоящее поступление Моугриджа на военную службу. В караульном помещении отблески свечей играли на винных бутылках, расставленных на шершавом деревянном столе, который был накрыт к приезду Моугриджа.
Также Коуп взял на себя смелость и пригласил свою знакомую присоединиться к празднованию. Однако по мере того, как вечеринка подходила к концу, а бутылок вина становилось все меньше, атмосфера становилась все более непристойной и напряженной. Моугридж много шутил и порой заходил своими высказываниями слишком далеко. Поэтому в какой-то момент, когда Джон оскорбил подругу Коупа очередной остротой, лейтенант вскочил и крикнул ему, чтобы тот следил за языком. Взбешенный Моугридж схватил одну из бутылок и бросил ею в Уильяма. Коуп в ответ тут же швырнул другую прямо в голову Моугриджа. Джон, кое-как успев увернуться, в считаные секунды набросился на своего друга. В этот момент один из солдат Коупа, встревоженный звуком бьющегося стекла в караульном помещении, рванул туда, чтобы узнать, что происходит. На месте он увидел, как Моугридж, стоя над телом Коупа, сжимает в ладони рукоять меча, торчащего из груди его друга. Женщина, за честь которой Коуп отдал свою жизнь, сидела на корточках в углу комнаты. Каменный пол был красным от вина, смешанного с кровью.
Моугридж предстал перед судом за убийство лейтенанта Коупа в Гилдхолле, служившем в то время зданием суда в Лондоне. Он заявлял, что нападение было закономерной реакцией на брошенную Коупом бутылку вина ему в голову, и, по существу, его можно обвинить только в непредумышленном убийстве. Рассматривая дело Моугриджа, судьи долго обдумывали, какое поведение закон может признать достаточно доказательным, чтобы оправдать лишение жизни другого человека[22]. И их решение должно было стать поворотной точкой в разграничении умышленного и непредумышленного убийства.
Суду было ясно, что одних лишь оскорблений мало, и подстрекательство должно быть вызвано непосредственными действиями жертвы: «никаких слов, упреков или оскорбления чести недостаточно, чтобы спровоцировать кого-либо на такую степень ярости». Другое же дело – физическое нападение на убийцу: «в том числе, когда его потянули за нос или ударили по лбу». Этого было бы достаточно, равно как и в ситуации, где обвиняемый обнаружил бы свою жену с другим мужчиной прямо на месте преступления. Провокация могла также возникнуть в тех случаях, когда подсудимый сопротивлялся несправедливому лишению свободы или задерживал грабителя[23]. В свете этого судьи не отнеслись к действиям Моугриджа благосклонно:
В деле, не лишенном драмы, Моугридж совершил дерзкий побег из зала суда до вынесения приговора. Ему удалось переправиться через Ла-Манш во Фландрию[24], где он залег на дно на несколько месяцев. Его свободное владение французским и испанским языками позволяло ему легко скрываться; но страсть к выпивке в очередной раз сыграла с ним злую шутку. За его поимку было назначено крупное вознаграждение, и весть об этом дошла до Фландрии. Однажды вечером, когда Моугридж напился до беспамятства в одной из таверн города Гент, местные жители обратили внимание на его владение английским языком. Им показалось это подозрительным. Они выдали Моугриджа полиции, и в нем быстро опознали скрывающегося от правосудия убийцу Уильяма Коупа. Моугридж был возвращен в Англию, чтобы получить свое наказание. В апреле 1708 года он был казнен.
Судебный процесс над Джоном Моугриджем был первой попыткой английских судов провести четкое разделение между умышленным и непредумышленным убийством. Вот только границы между этими наиболее печально известными категориями убийств не могут долго оставаться неизменными. Например, как определение непредумышленного убийства, изложенное на суде над Моугриджем, прямо постановило физическое нападение со стороны другого лица провокацией. Однако в последующие годы закон продвинулся дальше и признал, что убийство в целях самосохранения полностью защищает от обвинений – как в умышленном, так и в непредумышленном убийстве. Эта концепция выходит на первый план в еще одном из самых печально известных судебных процессов по делу об убийстве в период георгианского Лондона[25], в ходе которого сутенеры и проститутки выступили против ярких звезд столичного артистического небосвода.
В архиве Национальной портретной галереи хранится копия малоизвестного портрета, написанного в 1770-х годах сэром Джошуа Рейнольдсом. На картине изображен джентльмен средних лет, плотного телосложения с темными бровями и в пальто того же коричневого оттенка, что и его волосы. Он сосредоточенно вчитывался в небольшую книгу, держа ее близко к лицу. Этим скромным и образованным джентльменом был Джузеппе Баретти, итальянский эмигрант, который прибыл в Лондон в 1751 году и сразу же обосновался в самых влиятельных литературных кругах города.