Кейт Морф – Мой запретный форвард (страница 3)
Он смеется, откидывается назад.
— Я знал, что ты скучала. Просто не признаешься.
Я щелкаю по клавиатуре, не смотрю, не реагирую. А он не уходит.
— А вообще, ты не думала, что тебе пиздец как повезло? — продолжает он, рассуждая сам с собой. — Жить рядом со мной — это как бонус. Мотивация. Ты видела мой гол вчера?
— Да. Жаль, что с таким эго он поместился в ворота.
— Ууу, — он присвистывает. — Знаешь, ты, как гадюка. Скользкая, холодная и опасная, но мне такие нравятся.
Я перевожу на него хмурый взгляд.
— А ты, как банан. Надоедливый, быстро портящийся и везде лезешь.
Губы Анисимова растягиваются в довольной улыбке.
— Че, любишь баловаться с бананом? Так у меня есть кое-что получше. Природа дала мне джойстик для управления телочками, так почему им не воспользоваться? — он выгибает одну бровь.
Мой взгляд на секунду опускается на его пах.
— Прикидываешь сколько сантиметров?
— Я тебя читаю. Как предупреждение на сигаретной пачке.
— А может, ты просто боишься, что я тебе понравлюсь?
Я начинаю заливисто хохотать.
— Не льсти себе, Ярослав.
— Яр.
— Что?
— Зови меня Яр, крошка.
— Хорошо, Я-рос-лав!
Он недовольно цокает.
— Видимо, уже нравлюсь. Скоро будешь умолять меня: да, да, Яр, глубже! Еще глубже!
Я приоткрываю рот от шока, а этот самодовольный придурок встает и уходит, даже не посмотрев на меня.
И если он думает, что я одна из тех глупых фанаток, что ждут его за пределами катка, то он глубоко ошибается.
Я — не его игра.
Но если он настаивает, я сыграю.
Жестко. Холодно. И до последнего периода.
ГЛАВА 3
Пятница, пять утра. Темень, как в заднице у носорога. На льду — мы.
Добро пожаловать в молодежку!
Если хочешь в ВХЛ, то забудь о сне, о еде и о позвоночнике.
Тренер сегодня в ударе, а когда он в ударе нам всем звездец.
— АНИСИМОВ! — орет Василич через лед, перевалившись через бортик. — Ты зачем в офсайд влетел, как дурак? Глаза еще не разлепил?
— Хотел удивить соперника нестандартным ходом, — отвечаю я, едва дыша.
— Я тебя сейчас удивлю, если еще раз забудешь, где синяя линия!
Поправляю шлем. Потею, хриплю, но молчу.
Сейчас на льду я не герой. Сейчас на льду я — раб.
Хоккей, он как улица. Если слабо стоишь на ногах, тебя снесут, поэтому я всегда стою твердо.
Мы катаем «двухсторонку»: красные против синих. Я сегодня за красных. Пашем так, что у меня икры сводит. Парни стонут, как старики. У кого-то кровь из губы, у кого-то уже из носа. Нормально. Обычное утро.
На скамейке сажусь рядом с Димоном. Тот с трудом держится на ногах.
— Убей меня, брат, — бурчит наш бессменный вратарь. — Это не тренировка, это геноцид.
— Если не сдох, значит, жив, — делаю резкий глоток прохладной воды — Все по плану.
Он выплевывает капу себе на ладонь.
— Не видел больше нашу новую соседку?
Я дергаю плечом.
— Не-а, а что?
— Переживаю, как бы тебя раньше финала из команды не выперли, — издевается друг.
— Не выпрут, — усмехаюсь я, стирая полотенцем пот со лба. — Такая стерва — это прям мое. Глаза у нее, конечно… черт. А ноги... вырезать бы и в рамку. А еще лучше закинуть бы их себе на плечи, пока буду засаживать ей по самые яйца.
— Ты долбанулся? — цокает Димон. — Это же дочь тренера. Нам бы ее обходить десятой дорогой.
— Вот именно. Запретный фрукт, брат. Самый вкусный.
— Это не фрукт. Это кактус. Колется везде.
— Не колется, а соблазняет, — я мечтательно закатываю глаза. — Я бы такой орешек расколол. Причем с наслаждением.
Друг постукивает пальцами по шлему.
— Орех у нее, конечно ого-го. Прям просится, чтобы…
— Эй, угомони свои таланты. А то будешь неделю чистить мой шмот, понял?
— Яр, без обид, — Димон вскидывает руки, сдаваясь. — Просто констатация факта. Я про характер девчонки.
— Ага, характер. Такой, что убить может взглядом.
Но я злюсь не на друга, а на то, что уже второй раз за утро думаю о ней. О том, как она стояла в дверях. Такая вся холодная, ровная, будто генерал в юбке. О том, как не повелась на мою фирменную ухмылку.
Не срабатывает. Не прогибается. И это бесит.
После катания — кросс, потом зал, потом еще лед.
Василич сегодня реально психует. Кричит так, что голос сорвал.
Я падаю на скамью в раздевалке, когда все заканчивается. Руки трясутся, спина горит.
— Ты живой? — спрашивает Демьян, похлопывая меня по плечу.