Кейт Маннинг – Золочёные горы (страница 90)

Вечером, оставшись в одиночестве у себя дома на Квебек-стрит, я вскарабкалась по складной чердачной лестнице наверх и достала старый сундук. Там, под ветхими пожелтевшими экземплярами «Мунстоун сити рекорд» и «Патриота», лежали мои записные книжки и письма, а еще книга «Финансы» со всеми ее секретами. Я села под коньком крыши и предалась ностальгии и нежным чувствам, вспоминая свою наивную юность и первого мужа. Он был совсем мальчишкой.

В обувной коробке скопились годы жизни в письмах и открытках. Большинство были от Джорджа: он посылал их во время рабочих поездок. Я сидела и вспоминала pluralia его симпатий и шуток, и то, как он заботился обо мне. Мне не верилось, что он изувечил Калеба Грейди. Но от этого случившееся не переставало быть правдой.

На следующее утро я пошла в банк и опустошила счет Анджелы Сильверини, закрыв его полностью. Выписала кассиру чек на две тысячи долларов: этих денег хватило бы на несколько лет оплатить аренду квартиры. Купить машину. Оплатить вступительный взнос в колледж Дю Бойса. Большая сумма, по моим меркам. Я отправила деньги мистеру Калебу Грейди, шеф-повару, гостиница «Олбани», Денвер.

Последнее, что сделала Princesse des Voleurs.

Уважаемый мистер Грейди,

прошу принять эти деньги из имущества Джаспера Паджетта, ныне покойного. Он много говорил о вас и о вашем законном праве на наследство. Знаю, он хотел, чтобы вы и ваша семья процветали. Если б он все еще оставался с нами, он бы об этом позаботился. Прошу выразить от меня почтение всему семейству Грейди. Передайте Истер, что я до сих пор готовлю по ее рецептам, и я все еще вспоминаю ее мудрость и все, чему она меня научила: не только о соусах и выпечке, но и об истории. И о добре и зле.

Зачем я так поступила? Ради Джейса? Или я отправила деньги Калебу для очистки собственной совести? Сделать всего одну правильную вещь. Существует ли справедливое возмещение за потерянный глаз избитого громилами мужчины? Или за насилие над женщиной? Нет уравнений соответствия для таких величин. Двести долларов за жизнь моего отца, разорванного на клочки взрывом ржавого баллона, лопнувшего по преступному умыслу. Назначенное судьей возмещение в размере 10 345 долларов за уничтоженную газету. Такие суммы были лишь погрешностями округления. Настоящие деньги вращались на рынках, лежали в хранилищах, тратились на строительство огромных, как замки, домов, покупку шести автомобилей, наем слуг, пару танцевальных туфелек, по стоимости сравнимых с целым годом учебы в колледже, организацию вечеринки, обошедшейся дороже годовой зарплаты трех человек.

Деньги, отправленные Калебу Грейди, были моей расплатой. Словно таким способом я могла получить индульгенцию и стать лучше герцога Паджетта и полковника Боулза. Я оправдывала себя, думая: «Кто-то другой не отправил бы ничего. Кто-то ограничился бы куском камня».

Неделю спустя чек обналичили. На обратной стороне стояла подпись Калеба Грейди, так что я убедилась, что деньги попали к нему. Конечно, как единственному выжившему сыну Джерома «Герцога» Паджетта, Калебу причиталось огромное состояние, которого хватило бы на строительство десятка колледжей. А сумма, отправленная мной, была лишь крошками этого лакомого пирога, а не справедливой долей трофеев, хранившихся в сейфе «Лосиного рога» или копивших проценты в банке Моргана.

Я не утверждаю, что я Святая Сильви. И вовсе не стремлюсь быть ангелом.

Правда в том, что пятьсот долларов я оставила себе, как возмещение за гибель Джека Пеллетье. Теперь я дважды стала вдовой, и расходы мои росли, а пенсии от Объединенных горнорабочих едва хватало на самое необходимое: нужна была операция по женской части, требовала ремонта протекающая крыша дома. Пятьсот долларов из украденных денег так и лежат на моем личном счету под процент. Если я не успею потратить их при жизни, их с удивлением разделят между собой мои наследники. Наследство от давно сошедшего в могилу дедушки Пеллетье. Француза, так его называли. Моего отца, убитого в мраморной каменоломне Мунстоуна.

Сегодня я обнаруживаю, что застарелый гнев снова терзает меня, как чума, передо мной встают жестокие видения, стискивая мне горло. Я вижу очереди за хлебом в центре города, читаю о банкирах-самоубийцах и вереницах тощих, как скелеты, людей, пересекающих пыльные равнины в поисках работы, отдыха, сытной еды, и во мне загорается стремление действовать. Но что я могу? Что?

Я не могу стать воровкой. Да и у кого мне красть?

Несколько месяцев назад в поезде я читала в газете новости о предлагаемом законе Вагнера – какой-то добросердечный политик пытался помочь рабочему классу. Банкиры, сидя в своих облицованных мрамором конторах, высказывались против. Выглянув в окно, я заметила мула возле железнодорожных путей: погонщик хлестал бедное животное хлыстом. Это зрелище напомнило мне Дженкинса и школьный конкурс сочинений много лет назад. Три абзаца про измученных мулов вывели мою жизнь на предначертанный путь. Прямо там, в шатавшемся из стороны в сторону вагоне, я нашла клочок бумаги и стала писать, все время вспоминая вопрос, который задала мне тогда К. Т. «Колокол свободы треснул. Вы это знали?»

Декабрь 1934

Уважаемые господа Рокфеллер, Меллон, Морган, Дюпон и другие.

В ваших залах заседаний рабочих людей клеймят словами «агрессивные», «саботажники», «анархисты». Нас называют социалистами и боятся хуже сатанистов, а ведь мы всего лишь хотим честного отношения к себе. Здесь, в Колорадо, губернатор вызывает Национальную гвардию при малейшем дуновении протеста, выполняя распоряжения начальников и людей с огромным состоянием, таких, как вы сами.

В этом году более миллиона американских рабочих вышли на забастовки: портовые грузчики, работники автомобильной промышленности и металлургических предприятий – все они сражаются за справедливое отношение к себе. Это мирные протесты, но полиция и частные охранники отвечают на них кровавым насилием. В Миннеаполисе полицейские открыли огонь по группе из 67 бастующих водителей грузовиков. Двое мужчин были убиты, как был убит когда-то и мой муж во время стачки в Монтане. Как и он, эти рабочие требовали лишь возможности прокормиться своим трудом и права создать профсоюз.

Сейчас в Конгрессе обсуждается закон Вагнера, предлагающий сформировать Рабочий совет для правовой защиты справедливости: запрещено будет создавать объединения против профсоюзов, применять тактику запугивания, и от работодателей потребуют вести добросовестные переговоры. Но банкиры и ваша прослойка богатеев выступают против. Мистер Меллон из Министерства финансов полагает, что решением станет увеличение средств на благотворительность. Но в период затяжной депрессии милостыня не может быть ответом.

Вы, господа, жертвуете деньги на строительство оперных театров и зданий университетов, на которых напишут ваши имена. Но такая благотворительность – лишь малая песчинка ваших несметных богатств. Разве она решит проблему бездомных в нашей стране? Вы филантропы лишь в собственных глазах. Почему бы не платить рабочим за труд, как они того заслуживают? Рабочим не нужна милостыня. Милостыня не часть правовой системы. Она не заменяет справедливость.

Закон Вагнера обеспечит справедливость. Конгресс должен принять этот закон. В противном случае он столкнется с масштабным бунтом. Американцы потребуют у миллионеров соблюдать права и платить справедливую зарплату честным трудолюбивым людям, создающим нашу страну.

Словно метнув бумажный дротик, я отправила этот клочок в издание «Нью-Йорк сан», в город, где живут миллионеры. И попросила работу внештатного репортера, освещающего трудовые новости в Колорадо. К моему удивлению, редактор послал мне чек на пять долларов, опубликовал письмо и принял на работу. Я не получила ответа от Рокфеллера и прочих господ, но статья с моим именем придала мне храбрости вести записи и выливать тревожные слова на страницы, пытаясь привнести смысл в эти дни неопределенности, эти пагубные времена.

– Так кто такая матушка Джонс? – спросила меня дочка Джоанна в тот день, когда прочитала о смерти Мэри Харрис Джонс.

Тридцатое ноября 1930 года. Джордж тогда еще был с нами. Услышав печальную новость, он заплакал. В газете напечатали ее портрет и фотографию с похорон, на них пришли тысячи благодарных ее последователей. Могила находится на кладбище Объединенных горнорабочих в Маунт-Олив, штат Иллинойс. Сегодня там стоит гранитный памятник великой женщине.

– Когда-то давно мы встречались с ней, – объяснила я. – Ваш отец и я. И тетя Трина.

– Правда? Как? Когда? – На мгновение Джоанна заинтересовалась, но пыл ее быстро угас, когда я начала рассказывать. – Ох, опять эти скучные разговоры о профсоюзах. Все истории папы о стачках одинаковые: пикеты тут, пикеты там.

Она убежала накручивать волосы на бигуди и натягивать шелковые чулки на свои чудесные юные щиколотки.

И словно что-то щелкнуло перед моим носом: я поняла, что так утрачивается история. Скрываемая от детей от усталости или стыда. Мы молчим о том, как мерзли ноги в прохудившихся башмаках, в которые затекал растаявший снег, потому что не в силах пережить это снова. Вашего дедушку убили, а бабушку «пинкертоны» швырнули на землю. После этого я не видела своих братьев пятнадцать лет. Рассказываешь об этом, а дети в ответ только: