Кейт Маннинг – Золочёные горы (страница 40)
– До скорого, мама.
– Не упади, – воскликнула она, имея в виду «останься в живых».
Мы пронеслись по длинному склону, выехали на пологий участок, потом снова покатили вниз, к мосту. Я осторожничала и медлила, а вот Генри молнией мчался под уклон, то и дело взмывая в воздух, и оставлял за собой волнистый след. Позже он установил рекорд скорости в лыжном спуске из каменоломен в город. Я катилась за ним, напевая «Аллилуйя, я бродяга!» и размышляя о том, что бродяга Джейс Паджетт может прыгнуть в Бостонскую бухту на своем частном чаепитии[94] – мне наплевать. Может, он утопился в ведре бурбона или его растоптало стадо Дочерей Конфедерации в кринолинах. Голубое небо и жестокие мысли наполняли меня радостью.
В лавке мистер Кобл опустил подбородок в жирный, как у жабы, шейный кармашек, где, очевидно, хранились его лживые речи и лесть.
– Только два бушеля картофеля на человека, – заявил он. – И два – лука.
Он записал расходы в своем журнале красными чернилами.
– Почему красными? – спросила я. – Отцу должны зарплату за пять недель.
– Все точно, – ответил Кобл. – До выплаты зарплаты у вас здесь будет числиться долг. Я доставлю ваш ящик к вагонетке.
Всю оставшуюся часть года компания не заплатила никому ни одной настоящей монеты. В Каменоломнях люди жили обещаниями. Пеллетье питались бобами, соленой рыбой и маринованными яйцами. К середине декабря пути уже дважды пришлось расчищать. Зима только начиналась.
Рождественская метель 1907 года началась двадцатого декабря яростным ветром с севера, несущим с собой снег. Сквозь завывания непогоды мы услышали свисток сирены, зовущей к первой смене. Отец надел длинные красные подштанники и рабочий комбинезон, шерстяную куртку и две пары толстых вязаных носков. Зашнуровал ботинки.
Мама жевала щеку, лицо ее подергивалось.
– Не ходи, – попросила она. Ветер постучал по доскам и слопал пламя фонаря. – Слишком холодно.
– Холодно. Ба. Ничего особенного. – Он надел шапку. – Нормально.
Для нас нормально было мерзнуть, дрогнуть до костей. На вершине Мраморной горы термометр показывал минус двадцать. А в каменоломне минус двадцать пять. В карьере генератор день и ночь жег уголь в котле, чтобы прогонять воду через трубы, не давая машинам замерзнуть. Каждый час рабочим разрешалось выпить горячего чаю: разогнать кровь в венах, чтобы она не свернулась. На полу лежал лед, рассказывал папа, покрывая толстым слоем все лестницы и ступени. Скоро каменоломни закроются до весны, останется только несколько работников, и механик Жак Пеллетье входил в число тех, кто должен был провести зиму в Каменоломнях. И мы вместе с ним.
В то утро, когда отец открыл дверь, ветер чуть не сбил его с ног. Он захлопнул дверь за собой, предоставив мать ее молитвам. Метель бушевала весь день, и казалось, что наша лачуга сейчас взмоет в небо, как неуклюжая утка, и начнет кружить над горами. Выбраться было невозможно ни на снегоступах, ни на лыжах, разве что на летающем каноэ человека-волка.
Метель неистовствовала, гремела и выла две ночи. Вокруг хижины росли сугробы, заваливая закрытые досками окна: три фута, потом еще четыре, и так до самой крыши, так что только печная труба торчала над ними. Хижина походила на фанерную коробку, выстроенную вокруг дымящейся сердцевины. Генри пошел разгребать снег. Через час пришла моя очередь. Мы откапывали хижину Сетковски, Ева мне помогала. Потом откапывали Брюнеров. Но снег продолжал валить и хоронил под новым слоем все наши усилия.
– А как же Рождество? – спросил Генри.
– Ты видишь здесь хоть одну церковь? – ответила вопросом на вопрос мама.
Ее удручало плачевное состояние наших душ: прошел почти год с нашей последней исповеди. Кусака не помнил рождественской мессы и
Теперь мы не видели снов, мы почти не спали от тревоги. Папа не вернулся домой. Что, если он заблудился и замерз в сугробе? «Он спит в общежитии для рабочих», – твердили мы себе. Целых три дня мы не могли выбраться, чтобы отправиться на поиски.
Утром двадцать третьего мы проснулись в полной тишине. Открыли дверь навстречу снежной стене и пробрались сквозь нее, выкапывая туннель наружу из нашей норы. Солнце тусклой оспиной выделялось на серой пелене облаков. И увидели папу: он ковылял домой по сугробам. Он стряхнул с себя снегоступы и свалился прямо в дверях: на бороде его наросли сосульки. Мы отогрели его у печи и закутали замерзшие ноги. Он вздрагивал от боли. Мы напоили его чаем, а потом он проспал двенадцать часов.
В канун Рождества мы вышли в морозную тьму на снегоступах. Кусака сидел на плечах у отца. Звезды и осколок луны висели в небе как украшения на елке, освещая снег жемчужным светом. Воздух пронизывал легкие холодом. Выбравшиеся вслед за нами соседи устроили целый парад фонариков. Брюнеры. Сетковски. Ева несла в руках маленького брата. Оскар – сестренку.
– Сильви, привет! – закричал он нам.
– Счастливого Рождества, Оскар! – Я была рада даже его обществу после скучных и тревожных дней в хижине.
В общежитии для рабочих миссис Квирк с половником в руках раздала нам скудные порции стряпни.
– Еду придется растягивать, пока не откроют дороги.
Рождественская улыбка рассекла ее лицо, только когда Кусака потянул ее за подол юбки.
– Счастливого Рождества, мадам. – Он сразил ее наповал нежным взглядом карих глаз.
– Ну и ну, малец, – миссис Квирк выудила из кармана передника мятные леденцы и раздала немногочисленным ребятишкам.
Пятьдесят четыре души, зимовавшие в Каменоломнях, сели есть под шум оловянных тарелок, проклятий и приступы смеха. Отец рассказал историю о том, как однажды убил скунса в лесах Бопре полицейской дубинкой.
– На днях, – заявил Дэн Керриган, – мы точно так же убьем хорька Тарбуша.
– В конце концов, господа, – воскликнула мама. – Сейчас Рождество.
– Проклятый надсмотрщик Тарбуш, – не унимался Керриган.
– Но герцог, месье Паджетт, – достойный человек, – возразила мама. – А миссис Паджетт, графиня, – просто святая!
– О, леди Щедрость. – Папа наладил смычок и запел: – Была у меня девчонка с одной деревянной ногой, волосы были фальшивые, как и она сама…
Чаченко на аккордеоне и Брюнер на трубе заиграли «Рождественский вальс». Столы сдвинули к стенам. Потом музыканты исполнили «Виски перед завтраком»[97]. Генри отбивал ритм ложками, с восхищением глядя на отца, игравшего все быстрее. Мужчины кривлялись и шумно танцевали, соревнуясь друг с другом. Кружили в танце нас, женщин. Мама все время пронзала меня взглядом острым, как колючая проволока.
Никаких кукол-пупсов и игрушечных паровозов, обещанных социологическим отделом, – впрочем, позже мы узнали, что дети на фабрике все же получили их на городском празднике.
Мама подпевала без слов: ее звучный голос хористки парил над шумным гулом и свистом. Отец положил смычок и затанцевал с ней по комнате, а мужчины хлопали. Половина из них завидовали, остальные тосковали по дому. Она шлепнулась к нам на скамью, запыхавшаяся и веселая, как девчонка. Зал наполнился дымом от трубок и жарким дыханием танцующих.
Затем дверь распахнулась, и вместе с порывом холодного ветра, прервавшим музыку, появился Джуно Тарбуш.
– Счастливого Рождества, парни, – пьяно пробормотал он, размахивая кувшином размером с галлон. – Бесплатный грог, подарок герцога Паджетта.
Он стал разливать его присутствующим. Мама нахмурилась, увидев, что я тоже протянула чашку. Потом она говорила, что в тот самый момент поняла: я потеряна для нее и для Бога. В конце концов оказалось, что потеряла она вовсе не меня, и та потеря не имела ничего общего с выпивкой, зато напрямую была связана с человеком, без приглашения пришедшим на рождественский праздник.
Поверх смычка отец ненавидящими глазами смотрел на начальника. Тарбуш уставился на него, потом поставил на стол кувшин, пересек комнату и схватил маму за талию. И, смеясь, закружил в танце. Она терпела это с невозмутимым лицом, потом села и забрала у меня из рук Кусаку.
Тарбуш сел в одиночестве, пил и хлопал под музыку, неистово ударяя рука об руку. На мгновение мне стало его жаль: с ним явно никто не хотел знаться из-за его рабской привычки во всем угождать начальству. Но жалость исчезла через мгновение и больше не возвращалась.
Генри с папой обменялись ухмылками.
– Что ты сказал, француз? – Тарбуш подошел к ним, язык у него заплетался.
– Я поздравил вас с Рождеством, босс, – папа приложил смычок к струнам и заиграл «Рынок мадам Робишо».
Тарбуш пристально смотрел на него и яростно жевал табак. Генри постукивал ложками. Когда мама повернулась ко мне спиной, Оскар Сетковски протянул мне руку так, словно угощал деликатесом.
– Потанцуем, – сказал он. – Принцесса Сильвея.
Он так быстро ухватил меня за талию, что я чуть не взмыла в воздух, как брызги воды от колеса повозки. В танце он был изящен, проворно двигал коленками и легко держал быстрый темп.