Кейт Левит-Вейт – Мускулы и яд (страница 1)

Кейт Левит-Вейт

Мускулы и яд

Меня зовут Кейт Левит-Вейт, и «Мускулы и яд» – книга, которую я писала, боясь собственной смелости.

У меня нет потерянного брата. Нет опыта детокса по ночам и аппарата Илизарова на ноге близкого человека. Но я знаю вкус вины, которая шепчет: «Ты могла бы предотвратить». Знаю, как ненависть к чужой самоуверенности может быть просто невыплаканной любовью к тем, кого уже не вернуть.

Эта история – сотни чужих голосов, которые я собрала и пропустила через себя: голоса сестёр, жён, матерей, бывших звёзд стадионов и тех, кто остался стоять у края, когда трибуны замолчали. Я держала зеркало дрожащими руками, чтобы те, кто действительно прошёл этот путь, увидели в нём себя и не почувствовали себя одинокими.

Если вы открываете эту книгу – знайте: я писала её из уважения к вашей боли. И из веры, что даже самые рваные шрамы когда-нибудь становятся картой домой.

С глубочайшей благодарностью всем

Кейт Левит-Вейт

ТРИГГЕРНЫЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

Книга только для взрослой аудитории (+18). Содержит:

– Опиоидную зависимость: употребление, ломка, детокс, рецидивы, суицидальные мысли на отмене.

– Травму утраты близкого и вину выжившего.

– Хроническую боль, инвалидность, подробные описания травм и реабилитации.

– Явные сексуальные сцены, включая элементы власти/подчинения и секс на фоне эмоционального срыва.

– Токсичные родительские отношения, эмоциональное пренебрежение.

– Реалистичные сцены родов и послеродовой тревоги.

Пролог.

Тишина.

Именно ее я почувствовала первой, сорвавшись с края сна в свои девятнадцать. Она была разной. Сначала – бархатной и густой, как вата в ушах после взрыва. Потом – колючей, как иней на коже. А к утру она оседала в костях тяжёлой, свинцовой усталостью. Не скрип кровати в комнате общежития «Лайф-Сайенс Холл», не приглушенный гул кондиционера. Нет. Та тишина, что поселилась внутри меня два года назад, съела все остальные звуки. Она была единственным, что осталось от того телефонного звонка.

Я лежала на спине, уставившись в потолок, подсвеченный оранжевым светом уличных фонарей. Мозг, прекрасно зная нейрофизиологию горя, беспомощно фиксировал симптомы: мышечная атония, тахикардия, сенсорная депривация. Диагноз – жизнь. Прогноз – неясный. Комната была чужой, пахла старой плитой, пылью и чужими жизнями. Я провела рукой по лицу. Кожа была сухой. Слезные железы, исчерпав лимит, объявили забастовку. Обезвоживание. Осталась лишь эта тишина – законченная, идеальная, как тело в саркофаге.

Мой взгляд упал на единственную освещенную точку в комнате – на серебряную рамку на прикроватной тумбочке. В ней – Майк. Мой брат. Застывший в своем вечном семнадцатилетии, в синей футболке с номером 12, с мячом под мышкой и с улыбкой, которая обнажала те самые кривые зубы, которые он так и не захотел носить брекеты.

Я протянула руку и взяла рамку. Стекло было холодным, как стекло окуляра микроскопа.

«Эй, тормоз! – кричал он мне, когда я, восьмилетняя, пыталась догнать его на велосипеде. – Сильнее крути педали! Не сачкуй!»

«Я не сачкую!»– почти выла я, отчаянно работая короткими ногами.

«Сачкуешь!– он обернулся, катясь задом наперед, и его улыбка была ослепительной. – Потому что если бы нет, ты бы уже догнала. В этой жизни всё решает желание. Сильное-сильное желание. Захоти, и ты сможешь летать!»

А я так и не успела ему ответить. Не успела крикнуть: «Не лети слишком быстро!» Теперь этот ответ навсегда застрял у меня в горле колючим комом. Его гонка закончилась на мокром от дождя асфальте, в кювете у трассы №67, всего в пяти милях от дома. Один неверный поворот. Одна секунда. Одна глупая, детская вера в то, что стальные мускулы могут остановить стальной бампер.

Я поставила фото назад и потянулась за толстой тетрадью в черной коже, лежавшей рядом. Дневник. Мой личный учебник по анатомии горя, где каждая глава – это вскрытие очередного чувства, и одновременно – клинический журнал наблюдений.

Ручка скрипела, выцарапывая на бумаге слова, твердые и точные, как скальпель.

«Запись от 12 октября. Я изучила их, как учебник. Глава первая: "Мышечная масса как способ коммуникации". Глава вторая: "Громкий смех – лучшая ширма для паники". Они ходят по кампусу, как ходячие диагнозы. Хоторн… двадцать два года, последний курс. Наблюдала сегодня на аллее. Походка уверенная, но с легким перекосом. Левое колено принимает на себя ударную нагрузку неоптимально. Классический случай риска разрыва ПКС. Хрестоматийно. Предсказуемо. И от этого не менее ненавистно.»

Я остановилась, переводя дыхание. В горле стоял тот самый ком невысказанного предупреждения, знакомый и почти уютный в своей постоянности.

«Сегодня видела его. Хоторна. Он смотрел на всех свысока, и в его взгляде читалась та самая простая, животная уверенность, что бесит меня больше всего. Он – точная копия тебя, Майк. До падения. Та же улыбка, тот же блеск в глазах перед лицом неминуемой беды. И иногда, уловив в чьем-то смехе ту же нотку беспечности, я на секунду забываю, что тебя нет. И за эту секунду слабости, за это предательство твоей памяти – я ненавижу их снова, с удесятеренной силой.»

Я закрыла дневник, прижимая ладони к обложке, словно пытаясь удержать боль между страниц, как заспиртованный препарат. Где-то в городе воют сирены, а в моей комнате по-прежнему тихо. Эта тишина прочнее бетонных стен. И я ношу ее в себе, как проклятый сосуд, где когда-то хранился смех моего брата.

Я встала и подошла к окну. Внизу, на Северном кампусе, еще горели огни стадиона. Там, в своем мире грохочущих трибун и сияющих табло, двадцатидвухлетний Джексон Хоторн готовился к своей следующей победе. А я, девятнадцатилетняя студентка-второкурсница в своей тихой комнате на Южном кампусе, готовилась к его будущему падению.

Я сжала кулаки. Я стану реабилитологом. Я буду стоять на краю того самого кювета, в который они все рано или поздно рухнут, и буду протягивать руку. Не для того, чтобы спасти их от боли – они сами ее выбрали. А для того, чтобы вытащить обратно к тем, кто ждет их дома с невысказанными словами в горле. Я буду лечить их связки и мышцы, потому что своё собственное нутро – это шрам, затянувшийся рубцовой тканью, не поддающейся реабилитации. Я буду смотреть, как они ломаются, слышать хруст их амбиций. А потом, скрипя зубами, собирать по кусочкам – и их, и себя.

Я научусь ненавидеть их, не теряя профессионализма. Или научусь спасать их, не прощая. Я еще не решила.

Возможно, однажды, спасая их, я наконец вытащу из кювета и ту шестнадцатилетнюю девочку, которая так и не крикнула «Осторожней!». Или просто научусь дышать с этой мыслью.

Или просто научусь дышать.

ГЛАВА 1: Химия победы.

Адреналин – это самый честный наркотик. Он не льстит, не обманывает. Он просто вбрасывается в кровь, горький и нелегальный, и превращает тело в идеальный инструмент. Последние секунды таймера жгли сетчатку красными цифрами: 24:21. Третий и десять на сорока ярдах. Мой двадцатидвухлетний организм знал это состояние лучше любого другого – яростный пульс в висках, обостренный до боли слух, выхватывающий каждый стук сердца на трибунах, холодная ясность в голове.

«ХОУТ, БЛЯДЬ!» – мой крик прорвался сквозь рёв толпы, растворяясь в общем гуле.

Мяч оказался в моих руках – шершавый, знакомый. Пять шаков назад. Защитники «Бульдогов» смыкались, как стая голодных псов. Время замедлилось, звуки ушли в фон. Я увидел Картера, делающего диагональный забег, и послал мяч по спирали – точную, быструю, неумолимую. Идеальную механику.

«Тачдаун, мать вашу!» – кто-то прохрипел рядом, хлопая меня по шлему.

Адреналин – это как первая затяжка после долгого перерыва. Но как любая затяжка, он требовал расплаты. Острая, знакомая боль пронзила левое плечо, а в глубине колена заныла старая, недолеченная травма. Цена.

«Хоторн! Ко мне, чёрт возьми!» – голос тренера Гриффина резал воздух, как пила.

Я подошёл, стараясь дышать ровно, маскируя хромоту под усталость. «Сэр, с коленом всё охуенно. Просто дал им шанс почувствовать себя людьми.»

Гриффин фыркнул, его взгляд, как рентген, просканировал меня с ног до головы. «Ладно, умник. Иди в душ. И не задерживайся – завтра разбор полётов в семь. У скаутов из «Сан-Франциско» глаза горят.» Он хлопнул меня по здоровому плечу, и я едва сдержал гримасу.

В раздевалке воняло потом, льдом и мужским дезодорантом – запах победы, пахнущий аптекой. Я прошёл к своему шкафчику, отщелкнул замок. В кармане спортивной сумки, под сменной одеждой, лежал неприметный пластиковый контейнер. Две маленькие, белые таблетки. Мой секретный игрок, мой страховой полис. Я сунул их в рот, не глядя, и запил тёплой водой из бутылки. Химическое послесловие к физическому триумфу.

«Эй, Джек! – Райан, мой линейный защитник, развалясь на скамейке, вытирал лицо полотенцем. – Слышал, скауты в восторге. Говорят, ты пахнешь деньгами.»

«Деньги не пахнут, – буркнул я, поворачиваясь к шкафчику спиной, чтобы скрыть гримасу, когда таблетки пошли в ход. – Они кричат. И я их слышу.»

Я захлопнул шкафчик, и в его стекле мелькнуло моё отражение – двадцатидвухлетний парень с тёмными волнистыми волосами, слипшимися на лбу, и зелёными глазами, в которых погас боевой огонь, сменившись усталой пустотой. Я видел не человека, а сложную химическую формулу: адреналин, дофамин, окситоцин и пара таблеток, чтобы склеить трещины. Храм, который требовал постоянных жертвоприношений.