Кейт Куинн – Код Розы (страница 79)

Но Филипп не рассмеялся, а лишь взглянул на нее.

– Да, я все думал, дошли ли до тебя слухи, – произнес он уже с совсем другим выражением на лице.

– А у них есть основания?

– Нет. Оснований нет.

– Тогда что же?.. – Озла не знала, как закончить фразу. Они стояли на перроне и молчали. Сколько раз за эти годы они поджидали здесь друг друга? – Филипп, я не ревную. Хотя, думаю, именно на это и рассчитывал Дэвид – иначе зачем звонить девушке друга и рассказывать ей, что все Рождество напролет с этого самого друга не спускала глаз семнадцатилетняя девчонка в трико?

– Елизавета еще слишком юная. Рано строить для нее матримониальные планы, – отрезал Филипп.

– Матримониальные планы? – Сердце Озлы неприятно застучало. – И кто же их строит?

Пауза.

– Я бы предпочел закрыть эту тему, Оз.

– Да я ведь не пытаюсь лезть в… королевские дела, – проговорила она. – Но ты дал мне вот это, – она дотронулась до его морского значка у себя на груди, – и за последние четыре года не раз и не два говорил, что любишь меня. Пусть наши отношения и шли не лучшим образом в последнее время, мне кажется, у меня все же есть право знать, что твое имя возникает в чьих-то матримониальных планах относительно третьего лица.

– Не возникает. Еще слишком рано для такого, – отмахнулся он.

– Какая прелесть. – Значит, что-то там действительно есть, не просто досужие сплетни. Озла медленно выдохнула. – Так что же, мне подождать год-два и снова спросить? Тогда тоже будет слишком рано? Или уже слишком поздно?

– Озла, давай оставим этот разговор. Пойдем поужинаем морским языком и шампанским в «Савое».

– У меня пропал аппетит.

Они стояли, уставившись друг на друга. Перрон почти опустел; толпа, вывалившаяся из последнего поезда, рассеялась, а пассажиры следующего состава еще не подошли.

– Я отказываюсь обсуждать это здесь, – сказал Филипп, и Озла уловила нотку августейшего презрения, которая так редко пробивалась в его голосе, – презрения к тому, чтобы затрагивать на людях любую мало-мальски личную тему.

– Более приватной обстановки, чем эта, нам не получить, ваше высочество, поскольку номера в «Кларидже» на этот раз у нас нет. Так что сделай одолжение, объясни, что происходит между тобой и дражайшей кузиной Лилибет.

Он с силой сунул руки в карманы.

– Она ко мне привязана, – признал он наконец. – Еще с тринадцати лет.

– Просто глупенькая девчачья влюбленность.

– Она вовсе не глупенькая. Вообще-то она очень серьезная. Даже строгая. И знает, чего хочет.

– А хочет она тебя. И теперь, когда ей уже почти восемнадцать («Столько было мне, когда я с тобой познакомилась»), окружающие начинают прикидывать, за кого же она выйдет замуж в один прекрасный день.

– Ну да, наверное. Слушай, Оз, я вообще об этом не думал, – раздраженно произнес он. – И теперь не думаю. Мне надо сосредоточиться на корабле. Я отправляюсь на фронт – вот о чем я думаю. Идет война.

«Да знаю я, что идет война! – хотелось крикнуть Озле. – Знаю! Знаю!»

Но одновременно с войной происходило и кое-что другое: жизнь. Жизнь продолжается до той самой минуты, пока не остановится, и сейчас речь шла об ее собственной жизни, которая внезапно споткнулась и захромала, как повредившая ногу лошадь, и все потому, что кто-то поставил на ее пути препятствие по имени Лилибет.

– Значит, она о тебе думает, но ты о ней нет. – Озла постаралась, чтобы голос звучал ровно. – В таком случае отчего ты так нервничаешь? И почему избегаешь меня с Рождества?

– Я не…

– Избегаешь.

Повисла долгая пауза.

– Мое семейство уже закусило удила, – пробормотал в конце концов Филипп. – На Рождество… кое-кто из гостей заметил, как обстоит дело… с Лилибет… А в результате мой кузен Георг тоже обо всем узнал. (То есть Георг, король Греции, в настоящее время в изгнании[79], поняла Озла.) И семья прямо загорелась. Дядя Дикки в восторге, кузина Марина[80] только об этом и говорит – она даже матери моей написала. Все без конца обсуждают вероятность…

– Ну и что с того? – Озла скрестила руки на груди. – Не могут же они заставить тебя пойти под венец, потому что им требуется союз двух государств. Мы живем не в Средние века.

– У меня есть обязательства… – Он избегал ее взгляда. – Ведь речь о моей семье.

– Это о какой же семье? Ты имеешь в виду тех родственников, которых изгнали с их собственной родины? Или тех, что вступили в союз с Гитлером? Ты мне уже несколько лет твердишь, что вообще не чувствуешь рядом с собой почти никакой семьи, а теперь, когда возникла вероятность, что ты женишься на будущей королеве Англии, желания твоей родни внезапно оказываются важнее всего?

– У меня есть обязательства, – твердо повторил он.

– Однако у тебя имеются и другие обязательства, как ты сам только что заметил. Идет война, лейтенант, надо бить фашистов. Но что, если когда мы переберемся на ту сторону этой войны, твоя серьезная, строгая принцесса по-прежнему будет по уши в тебя влюблена?

Долгая пауза.

– Тогда моя семья будет ожидать, что я пойду принцессе навстречу.

Озла сжала ладони, чтобы сдержать дрожь в руках.

– И как же ты тогда поступишь? – Очередная долгая пауза. Озла повернулась и села на скамейку у стены, вспомнив, как однажды во время бомбежки погасли огни и они с Филиппом целовались тут ночь напролет. Горло сдавило, и она глубоко вдохнула раз-другой. – Скажи, наши отношения когда-нибудь были для тебя чем-то большим, чем просто способом провести время, свободное от дел?

– Ты ведь сама знаешь, что да!

– Разве? Правда, я знаю, что ты меня любишь. Но ты хоть когда-нибудь считал, что это надолго? – Она сухо рассмеялась. – Не считал, да? Впрочем, ты так и сказал в тот вечер, когда мы только познакомились: «Держу пари, вас трудно забыть».

– Я никогда не обещал, что это навсегда. – Филипп тоже опустился на скамейку рядом с ней и сцепил пальцы в замок, зажал между коленей. – Ты слишком хороша для меня…

– Ой, оставь эти благородные глупости. На самом деле ты говоришь: «Ты недостаточно хороша для меня». Но это ведь не так, Филипп! Я совершеннолетняя, у меня будет собственное состояние, я принадлежу к тем же кругам, что и ты, и я всегда была достаточно хороша для тебя. Но я по-прежнему всего лишь та, кому ты иногда звонишь, чтобы провести вместе вечер. – Она подняла голову и не стала отводить глаз. – Прошло уже четыре года. Почему ты никогда не?..

– Справедливости ради, я ведь ни разу не заводил дело настолько далеко, чтобы подавать тебе надежды.

– То есть поскольку ты со мной не спал, тебя ничего не связывает. Ну так вот…

– Говори потише!

– …существуют и другие способы подавать надежды, Филипп.

Обоих била крупная дрожь. Судя по лицу Филиппа, больше всего ему хотелось закатить Озле пощечину. А ей хотелось вцепиться в его лицо ногтями и расцарапать до крови. С другой стороны, немного бы потребовалось, чтобы они упали друг другу в объятия, – и так было всегда. Заставив себя отвести взгляд, она уставилась на рельсы: прибывал очередной поезд. Они дождались, чтобы новый поток пассажиров миновал их, спеша к лестнице. Дождались, чтобы поезд ушел и перрон снова опустел.

– Возможно, тебе лучше вернуться домой. – Голос Филиппа снова звучал ровно. – Поговорим, когда меня отпустят с «Уэлпа» больше чем на один вечер.

– Ты предлагаешь вернуть все, как было?

– Вернуть все, как есть, Оз. Ты ведь знаешь мои чувства к тебе. Ничего не изменилось.

– Прости, Филипп. Я уже отдала тебе четыре года своей жизни, и что-то мне не хочется тратить на тебя еще больше чувств. – Слова царапали ей горло, как осколки стекла. – Ведь теперь я знаю, что ты готов вырядиться королевским жокеем, едва лишь кузину Елизавету выведут из конюшни и поставят у стартовой черты.

– Не смей говорить о ней как о лошади! – возмутился он. – У нее ведь есть чувства.

– И у меня тоже. – Озла попыталась сглотнуть, чтобы избавиться от кола, застрявшего в горле. – Ты ее любишь?

– На Рождество я обнимался с тобой. Неужели ты думаешь, что после этого я бы немедленно влюбился во вчерашнюю школьницу?

– Не знаю. А чего ожидала бы твоя семья? – Пауза. – Смог бы ты полюбить ее? – Эта пауза была самой длинной за весь вечер. Сердце Озлы сжалось, как будто отстраняясь от него. – Думаю, это значит «да», – выдавила она.

Он уставился себе под ноги, как если бы видел там не вокзальный перрон, а что-то другое.

– Мир, в котором она живет, это… На Рождество мне довелось увидеть их всех в домашней обстановке. Ее семья совсем не такая, как моя, они не разбросаны по свету, не погружены в вечные склоки. «Наша четверка» – так всегда говорит король, и слышала бы ты, как гордо он это произносит! Обычный мужчина, его жена и две дочери – вот кто они, когда остаются одни. Никакой пышности.

– Никакой пышности? У семейства, которое владеет добрым десятком дворцов?

– А знаешь, чем они занимаются в этих дворцах? Пьют чай, слушают граммофон и смеются, а собаки барахтаются у всех под ногами. Маргарет читает журналы, ее мать беседует о лошадях, Лилибет с отцом ходят на пешие прогулки… И я мог бы стать частью этого, – негромко закончил Филипп.

«Вот к этому тебя и тянет», – подумала Озла, и сердце ее совсем упало. Дело тут не просто в принцессе, достойной партии для принца, и даже не в том, что его родственники это одобряют. Вместе с принцессой Елизаветой он бы получил то, перед чем не способны устоять люди, лишенные дома, – то, чего Озла и сама отчаянно желала. Филипп получил бы семью – уже готовую, сплоченную, любящую. В одной упаковке и семья, и будущая королева Англии, причем девушка серьезная, не какая-то светская дурочка.