Кейт Клейборн – Любовь с чистого листа (страница 9)
Сесилия поднимает руку и отмахивается:
— Ничего страшного. Она сказала, что в курсе формы на сайте. — Она замолкает и выглядывает в окно витрины, чтобы проверить, нет ли в магазине чужих ушей. — Мне кажется, это знаменитость.
— Не берись за это, — перебивает Лашель, снова щурясь через увеличительное стекло. — Три месяца назад я занималась пригласительными на вечеринку одной отчаянной домохозяйки, и это был кошмар. Переделывала проект три раза, а в итоге никто никому даже напитком в лицо не плеснул. Только время потратила.
— Это не отчаянная домохозяйка, — отвечает Сесилия, заглядывая через плечо Лашель и одобрительно кивая проделанной работе. — Уж я-то знаю.
— Она не представилась? — И зачем я только спрашиваю? Мне нельзя брать новые заказы, пока не сдам проект.
Она смотрит на меня и мотает головой:
— Оставила имя и номер ассистента. Сказала звонить в любое время.
— Уууууу, ассистента, — протягивает Лашель. — Тогда точно ей позвони.
— Кажется, она довольно милая, — говорит Сесилия. — Не думаю, что она бы плескалась напитками в лицо. И заплатит много. Если это и правда знаменитость, ты можешь получить сделку века.
— Да, я… — я замолкаю, делая вид, что собираю вещи, пока собираюсь с духом. Я еще не говорила Сесилии, над чем работаю, особенно потому, что, учитывая мой творческий ступор, это может ни к чему не привести. — Я сейчас очень загружена. — Заканчиваю я так же неубедительно, как отрицала свидание. Лашель снова поджимает губы.
— Точно?
Я надеваю сумку через плечо, расправляю перед платья. Сегодня без принта — вдруг Рид их не выносит. Сам он наверняка снова появится в форме школьной команды дебатов. Платье-футболка изумрудного оттенка — Сибби всегда говорит, что он подчеркивает мои светло-каштановые волосы — джинсовка сверху. Надо было подумать, не будут ли его раздражать эмалированные значки и пуговицы на передних карманах. На одном из значков надпись: «Нью-Йорк для чудаков», который явно не очарует Рида, учитывая, что нью-йоркское чудачество занимает первое место в его списке причин ненавидеть этот город.
Я поднимаю взгляд, Сесилия и Лашель уставились на меня с недоумением, возможно, из-за моей непривычной молчаливости. Они хорошие друзья: где-то пять лет назад Лашель сходила на мастер-класс Сесилии по каллиграфии и так быстро всему научилась, что теперь они часто вместе работают. И в целом общаются. Обе замужем с детьми, хотя подростки Сесилии старше. Вместе у них возникает эта магия каллиграфии — мягкость, уверенность и стабильность, благодаря которым они создают нечто прекрасное, касаясь пером бумаги. Ни прерывистых линий, ни пауз, чтобы стереть и начать сначала.
Снова чувствую укол одиночества, тоски. Я зашла сюда за компанией, хотела сбежать от этого шуршания. Но теперь даже простой светский разговор кажется риском: нельзя говорить о Риде, не рассказав, как мы познакомились, — а это совершенно недопустимо. Я пока не могу говорить о проекте, и мне стыдно за свой творческий ступор.
— Абсолютно точно, — задорно отвечаю я.
Сесилия пожимает плечами и отодвигает стул рядом с Лашель.
— Не буду пока отказывать, на всякий случай.
— Она передумает, — говорит Лашель, смотря на меня с улыбкой, и подмигивает. — Сейчас у нее одно свидание на уме.
Сесилия замирает в полуприседе, глаза ее загораются:
— Ух ты, свидание? Как мило!
Женатые люди всегда говорят «как мило», узнав о чьем-то свидании. Как будто после 86 % свиданий в этом городе тебе не хочется поклясться самой себе на крови, что ты больше ни с одним мужчиной не свяжешься.
— Это не свидание. — Я вложила в эту фразу столько убедительности, сколько смогла, с тех пор как вошла в магазин. Сидя, Сесилия тычет Лашель в бок, и обе смотрят на меня, улыбаясь. Добродушно закатываю глаза и смотрю время на телефоне. Я еще успеваю, но нервы за время в магазине не успокоились.
— Возьму этот
— Не вопрос, — отвечает она, а сама уже тянется за новым листом бумаги, на которой писала Лашель.
— Увидимся, — говорю я, выходя из-за стола.
— Мэг. — Лашель останавливает меня почти в центре магазина. — Кто-то в курсе, куда ты идешь?
Я застываю на месте. Хотелось бы ответить ей без раздумий. Но от этого маленького жеста заботы — этого шифра дружбы, которая всегда предполагает защиту, — у меня слезы встают в глазах. Я быстро глотаю их и с широкой улыбкой оборачиваюсь.
— Да, разумеется, — вру я. Но из чувства благодарности добавляю: — Променад. Общественное место, все такое.
— Ну, веселись! — кричит она. Они с Сесилией уже склонили головы над чернилами. Не знаю, удастся ли мне в жизни еще раз испытать легкость и тепло подобной дружбы.
Открывая дверь, слышу звонкий смех Сесилии, и на меня накатывает то же одиночество, что и все эти месяцы.
«Шурх», — закрывается за мной дверь.
И все же я на шесть минут раньше времени.
На улице Монтаг много людей: погода теплая, светит солнце, и все ходят с изумленным видом, говорящим: «Ничего себе, дождь наконец прекратился». Я смотрю не на знаки — будто боюсь спугнуть их до встречи с Ридом, — а на людей. Прохожу мимо кафе
— У них есть клаб-сэндвич. Ты любишь клабсэндвичи!
Как будто клаб-сэндвич — это деликатес, а не то, что можно найти в любом районе города.
Выйдя на Пиррпон-плейс, вижу голубую гладь Ист-ривер. Вода светится на солнце так, как я не видела долгие месяцы, а лицо обдувает ветерок, успокаивающий, но недостаточно сильный, чтобы волосы стали липнуть к помаде. Просто идеальный ветерок. На велосипедной парковке женщина жонглирует мотками пряжи и напевает песенку про котов-космонавтов (Нью-Йорк для чудаков, а как же). Обычно я бы притворно уставилась в телефон, но сейчас наблюдение за людьми меня очаровало, и я совершенно не боюсь, что один из этих мотков прилетит мне в голову. На краткий миг я понимаю, что чувствовал тот мужчина с коктейлем и старики с клаб-сэндвичем, и наконец впервые с того самого «шурх», вспоминаю, почему решилась на эту прогулку. Даже если Рид откажется, мне нравится быть здесь, в окружении этих людей.
Надо просто пережить встречу, на которую я, повторюсь, пришла на целых шесть минут раньше. Это отличная возможность настроиться на…
Ну, конечно! Он уже здесь.
В двадцати метрах от меня, на Променаде, предплечья на перилах, руки сложены в замок, он смотрит на город на том берегу. Снова никакого бизнес-кэжуал, Рид одет в том же стиле, что и неделю назад: кеды, джинсы, куртка. Может, это его воскресный наряд. Так и обозначен в его шкафу. Профиль его лица парадоксально красив даже издалека.
Вытаскиваю пару букв из преследовавшего меня слова. Его профиль выглядит как слово «шок».
Он выпрямляется, будто почувствовав мое приближение. Рид поворачивается, и мне остается сделать несколько неловких шагов, когда оба только молчат и ждут. Чувствую себя так, будто иду по доске к этим голубым глазам — резким и застывшим на мне. Интересно, он скажет: «Добрый день»?
— Привет, — неожиданно произносит он. Я силюсь не поднять от удивления брови.
— Спасибо, что пришел. — Я только что заметила женщину на ближайшей скамейке. В одной руке у нее термокружка, в другой — телефон, сама она застыла с приоткрытым ртом и взгляд от Рида оторвать не может. Я бы, наверное, так же выглядела на ее месте, увидь я Рида впервые. Кажется, он не замечает, и я спрашиваю:
— Прогуляемся? — К моему облегчению, он согласно кивает и делает жест рукой, пропуская меня вперед. Может быть, в этот момент женщина за нами ахнула.
— Ну, — говорю я, стараясь подстроиться под обыденность его «привет». — Как прошли выходные?
Он глядит на меня, моргает. Он явно не собирается удостоить меня ответом. С таким же успехом можно было спросить его, на какие ЗППП он проверяется.
— Мои неплохо, — продолжаю я, будто он мне ответил. — Конечно, вчера весь день был дождь, так что я почти не выходила на улицу. Сегодня погода очень даже приятная.
Будь Сибби здесь, она бы напомнила, что так рассуждать о погоде — все равно что сделать тату «
— Ты сказала, что у тебя хорошая мысль, — говорит Рид, вряд ли предполагая обсуждение майонеза с тартаром.
Я прокашливаюсь в решительности закончить с этим светским разговором ради нас обоих.
— Точно. Точно, да. Я подумала о том, что ты сказал на прошлой неделе. Что не встретил здесь знаков.
Я скольжу по нему взглядом. Его руки в карманах куртки. Голова наклонена вниз. Он слушает, но держится отстраненно.
— Знаки… это как бы мое. Учитывая специфику моей работы, я интересуюсь знаками — что они говорят и как.
Рид останавливается. На полшага впереди, я тоже замираю и оборачиваюсь на него. Так серьезен, что хоть сейчас на монету чекань.