Кейт Клейборн – Любовь с чистого листа (страница 19)

— Надеюсь, ты… — Рид указывает на мой блокнот. — Надеюсь, у тебя все получится.

— Спасибо. — Чувствую себя, как эта башня: шатко и нестабильно. В голове мигает пиксельная, нерукописная надпись: «Игра окончена».

— Я весело провел время, — произносит он, как всегда, серьезно, и я поднимаю на него взгляд. Суровость черт его лица теперь кажется искренностью. Я надеюсь.

— И я тоже, — честно отзываюсь я, вспоминая фотографии в телефоне. Надпись «Игра окончена» постепенно удаляется.

— Может, еще как-нибудь поиграем.

Может, повторяю я, все еще ощущаю эту шаткость. Я просовываю палец меж страниц блокнота, чувствую борозды карандаша, на коже остаются следы графита.

Он уходит, не дождавшись ответа.

Глава 8

— Да. Нет, погодите. Нет, наверное. Или… не знаю?

Ларк сидит рядом со мной и рассматривает листы бумаги с девятью вариантами моего леттеринга, который я чаще всего использую при работе с планерами и настенными календарями. Да, может быть, я и не показала ей самый-самый популярный стиль «кистью», но также может быть, что если я оформлю в нем хоть еще один проект, я переломаю себе пальцы — и куда же это меня приведет?

Никуда, вот куда.

Никуда — это и конечная точка нашей встречи, потому что у Ларк не получается ни решить, ни буквально объяснить, чего она хочет. Катализатором последних позывов экзистенциального ужаса стал вопрос, хочет ли она акценты черным цветом. Вторник, уже половина третьего, а сидим мы почти с полудня или, возможно, с Рождения Христова. Болящими от усталости глазами я смотрю на Лашель за прилавком. Время от времени она глядит на меня с сочувствующим выражением лица.

Во время моего визита к Ларк на прошлой неделе она казалась неуверенной, переживающей из-за мнения мужа, маленькой и потерянной в своем огромном таунхаусе. Отчасти поэтому я предложила встретиться сегодня в другом месте. К тому же подумала, что для нас обеих будет лучше, если первое обсуждение вариантов пройдет не перед пугающей пустотой стен, которые в недостатке мебели кажутся еще более пустыми.

Конечно же, отчасти я решила не встречаться в их доме, потому что там мог быть Кэмерон в своей ужасной шапочке и кожаных браслетах. Что, если бы он при мне начал рассуждать о своей нелюбви к ромкомам? Надо было предостеречь себя от искушения.

Сначала я предложила кафе, где обычно сижу с клиентами, но Ларк засомневалась. Я вспомнила, как она переживает за конфиденциальность, и убедила ее, что в задней части магазина нам «никто не помешает» смотреть варианты. Лашель ни разу не смотрела «Палатку принцессы» («Что значит парень-поэт с запасом сэндвичей?» — спросила она, когда я попыталась объяснить, с кем сегодня встречаюсь), и пока все идет довольно неплохо.

Разве что, ну… У меня уже ноги затекли. Я хотела уйти отсюда час назад. Думала, что в это время уже буду дома, работать над рисунками для «Счастье сбывается».

С субботнего вечера я нарисовала куда больше, чем за все недели работы над проектом. Игра, в которую мы с Ридом играли — как бы неловко она ни закончилась, — пробудила во мне что-то. Я придумала слово для каждой из пятнадцати букв наших имен, которые мы нашли: какой-нибудь месяц или день, а иногда банальные надписи из планеров и календарей, вроде «ЗАДАЧИ», «ЗАПОМНИТЬ», «СДЕЛАТЬ», «ДНИ РОЖДЕНИЯ». Наполнила их узорами и рисунками. Ни одно из них пока не подходит проекту, но мне кажется, я уже близко.

В воскресенье меня так поглотила работа, что я даже не слышала, чем в квартире занимается Сибби.

Выйдя наконец днем из комнаты, чтобы подкрепиться, я в шоке уставилась на ряд коробок в коридоре.

— Ой, — произнесла я, чуть не врезавшись в Сибби, когда та выходила из своей комнаты. — Я и не заметила, как…

Говорить было нечего, и я замолчала. Больно, ну конечно же это больно. Но не так, что становится сложно дышать или хочется запереться где-то и плакать. Я даже помогла ей после перекуса злаковым батончиком разобрать старый стеллаж из ДСП, который мы пару лет назад собрали за ужином из пиццы и переслащенного вина, а на заднем фоне играла музыка из телефона Сибби. В этот же раз мы трудились в тишине, взаимной сдержанности. Я подсказала ей завернуть некоторые полки в старые пляжные полотенца, которые она хранит под кроватью, и она сказала спасибо. Она спросила, хочу ли я взять ее прикроватную тумбочку, потому что в новой квартире она ей не понадобится, но я отказалась.

Затем я с нетерпением вернулась в свою комнату, чтобы продолжить работу.

А теперь ерзаю на стуле, скользя взглядом по страницам на столе. Не надо расстраиваться, ведь я сама согласилась на эту работу, и она нужна мне, особенно из-за всех этих коробок у меня в коридоре. Большинство моих клиентов заранее знают, чего хотят, или полностью доверяются мне. Но для Ларк это в новинку, как и Нью-Йорк, как и необходимость принимать решения за себя и своего мужа.

Так что надо быть терпеливее.

— Я знаю, что это странно, — говорит она, проводя пальцами по линии роста волос у виска. За последние три часа я выяснила: этот жест означает, что она в тупике. Что происходит довольно часто.

Правда, часто.

— Просто это же… будет на стенах.

Я мягко улыбаюсь. В таких случаях моя жизнерадостность очень помогает, и я использую ее во всю силу.

— Если вам не понравится, вы всегда сможе-те закрасить надпись. А мел? Пфф, — я взмахиваю рукой, — немного специального средства, большая губка — и у вас снова чистая стена. Никаких проблем!

Ларк смотрит на меня, моргая.

— Я бы не смогла, — произносит она в шоке. Эта женщина и правда вовсе не похожа на принцессу Фредди, дерзкую и непокорную бунтарку. — Это же ваши старания!

Очень мило с ее стороны так думать о моей работе, так серьезно к ней относиться. Но если проблема именно в этом, она может изменить мнение. Краеугольная черта моей работы — ее временность. Конечно, в планерах я работаю чернилами, тем более клиентам нравится пролистывать их и любоваться разворотами. Но смысл планеров и календарей в том, что ты двигаешься по времени, выполняешь задачи и перелистываешь страницу. Что не стоишь на месте.

Я уже открыла рот, чтобы ее переубедить, но тут мне в голову пришла мысль.

«А что если добавить немного веселья?»

Я уже не первый раз вспоминаю Рида с нашей субботней встречи — его низкий серьезный голос и красивое суровое лицо, его тайную длину ресниц и мягкий изгиб от подбородка, когда он рад. Каждая нарисованная буква напоминала мне об игре и о том, как нам было весело. Но неизбежно в памяти всплывали и болезненные последние минуты в кофейне — то, как мы позволили недосказанности повиснуть в воздухе, так что я пыталась не думать о нем какое-то время.

Теперь же я цепляюсь за воспоминания: о нем в ресторане, о нашей прогулке и как мы выдумывали правила на ходу. Не говоря Ларк ни слова, я сгребаю вместе все девять листов, парочка помялась. Она взволнованно ахает, но я не обращаю внимания, торопливо собирая листы.

— Так. А давайте кое-что попробуем. — Я смотрю на переднюю часть магазина: облокотившись на прилавок, Лашель пролистывает каталог продукции. Я зову ее, и она мчится сюда, как будто хочет спасти от мучительной пытки. Я благодарно улыбаюсь и объясняю свой план. Правила не очень продуманные и немного дурацкие: каждая из нас берет по три листа, затем у нас есть десять минут — всего десять, потому что я не хочу втянуть Ларк в очередной вакуум выбора, — чтобы превратить каждый лист в бумажное летающее средство. Когда время выйдет, мы все встанем в линию за столом и по очереди запустим все самолетики в пространство магазина.

И два самых дальних…

Их я и возьму за основу шрифтов в оформлении.

Я не ставлю никаких условий, не говорю Ларк, что эти шрифты еще не финальная версия, что я на самом деле могу комбинировать друг с другом все стили, которые есть на этих девяти листах. Прямо сейчас все это неважно, и точно так же в начале нашей с Ридом прогулки неважно было то, что я потом сделаю с теми буквами. Важно только, что Ларк выйдет из своей скорлупы хоть на несколько минут.

— А телефоном можно пользоваться? — спрашивает Лашель. Как будто мы боремся за десять тысяч долларов. Надо было это предвидеть — Лашель настоящий игрок. В прошлом году какое-то заведение на нашей улице проводило конкурс витрин на Хеллоуин, и Лашель практически завербовала Сесилию — которой этот конкурс вообще был неинтересен — и меня работать до поздней ночи над украшениями к конкурсу. Когда мы взяли второе место, а не первое, Лашель заявила, что судьи подтасовали голоса. Она до сих пор это припоминает. «Жулики», — бурчит она, тряся головой.

— Конечно, почему нет? — я не успеваю договорить, она уже что-то печатает, наверняка вбива-ет в строку поиска видеоуроки по бумажным самолетикам.

Я начинаю складывать лист тем самым базовым способом, которому учат в детском саду, а Ларк несколько секунд просто вертит головой, смотря то на меня, то на Лашель, как будто разница в наших подходах стала для нее новой неразрешимой дилеммой. Наконец она вынимает телефон и, заглянув в интернет, тоже начинает складывать. Каждые несколько минут Лашель довольно хмыкает, а один раз даже говорит: «Приготовься как следует, Мэг», — на что Ларк мягко посмеивается.

К тому времени как мы выстраиваемся за столом, у нас уже образовалось какое-то странное бумажно-самолетное соперничество. Лашель называет мои руки лапшой после первой проваленной мной попытки. При виде боевой стойки Лашель, будто она на Олимпийских играх, Ларк прикрывает ладонью рот. Заметив это, Лашель восклицает: «Вы не будете так смеяться, когда я выиграю, принцесса!» — но мы от этих слов только сильнее смеемся. Совершенно ясно, что я в этой игре слабое звено, и это дает неплохую фору моим соперницам. Я вовсе не против их подколов. Тут мне на ум снова приходит Рид. Наверное, он бы спроектировал идеальный бумажный самолетик, исходя из своего знания математики. А как хорошо он бросал бы с такими широкими плечами!