Кейт Хьюитт – Сестры Эдельвейс (страница 52)

Поезд несколько часов не отходил от станции, и к тому времени женщин в товарном вагоне измучила жажда. По крайней мере, солнце село, что принесло немного прохлады. Наконец поезд тронулся в бесконечной тьме, и Лотте стало интересно, куда они направляются. Понятно, что в лагерь, но в какой? Лагеря были разбросаны по всей Германии и Польше, были даже на востоке. Может быть, им придётся ехать несколько дней или даже недель. Выживут ли они? Дадут ли им поесть? Попить?

Она взглянула на пожилую женщину, полураспростертую у борта вагона. Она спала, приоткрыв рот, и её тощие, иссохшие конечности дергались при каждом движении поезда. Они ехали всю ночь, часто останавливаясь без видимой причины, иногда на несколько часов, прежде чем двинуться дальше.

Где-то в середине утра следующего дня, когда у Лотты совсем пересохло во рту, а язык так распух, что она едва могла говорить, дверь открылась. Спустя несколько тревожных минут, когда никто не пришел, одна женщина решилась высунуть голову и тут же отшатнулась.

– Тут повсюду охранники, – прошептала она. – И женщины тоже. Мы на станции… тут очень много людей. Мне кажется, мы в Вене.

Прошёл ещё один бесконечный час, и в вагон стали заходить новые женщины – десять, двадцать, а потом Лотта сбилась со счёта. Стало так тесно, что никто не мог сесть, тела были вплотную прижаты друг к другу, и приходилось низко опускать головы, чтобы не столкнуться лбами, пока поезд трясло. Запах пота и страха был невыносим. Охранник сунул в машину ведро с водой, выплеснув почти половину. Биргит сдавленно вскрикнула, увидев пролитую воду.

– Простите, – прошептала Лотта пересохшими губами. – Моя сестра хочет пить. Мы ехали всю ночь.

Она знала, что только милость Божия позволила и ей, и Биргит, и другим женщинам, ехавшим с ними, выпить по несколько глотков воды. Дверь с лязгом закрылась, и женщины зашевелились, пытаясь найти способ устроиться поудобнее. Лотту шатало из стороны в сторону, и она думала: сколько же это может продолжаться? Когда она встречалась с кем-нибудь взглядом, она пыталась улыбнуться, дать им надежду, но все, казалось, были слишком ошеломлены. Я хочу сделать что-то хорошее, думала она, но всё, что она могла – ждать.

Они ехали три дня, часто останавливаясь на несколько часов, а из еды у них были только те несколько буханок. На полпути им дали еще одно ведро воды, но пили её только женщины у дверей – к тому времени, когда ведро дошло до Лотты и Биргит, оно уже опустело.

– Мы едем на север, – объявила одна женщина, когда однажды вечером через крошечную дыру в ставнях выглянула на улицу и определила это по звёздам. Никто не ответил. На север значило, конечно, в сторону Германии, куда никто из них не хотел.

На третий день поезд наконец остановился. Лотта поняла это по длинному, низкому шипению двигателя, по тряске товарных вагонов, которые качнулись назад и замерли. Стало ясно – дальше поезд не поедет.

Женщины, кто-то в ступоре, кто-то почти без сознания, беспокойно переминались с ноги на ногу, их лица словно остекленели. Лотта огляделась в поисках старухи, ехавшей с ними из Зальцбурга, желая помочь ей сойти с поезда, но с ужасом поняла, что та уже какое-то время мертва. Она схватила Биргит за руку, не желая, чтобы сестра это увидела, но взгляд Биргит с усталым безразличием скользнул по телу мёртвой женщины.

– Мы все так закончим. Это всего лишь вопрос времени, и, скорее всего, не такого уж долгого.

– Не говори так, Биргит. – Лотта ласково сжала руку сестры. – Надо верить.

– Верить? Во что?

– В Бога. В Его любовь и милость, даже теперь. Особенно теперь. – Лотта вглядывалась в лицо сестры, серое от усталости, перепачканное грязью. – Разве ты больше в Него не веришь?

– Не знаю, – холодно ответила Биргит. – Я слишком много видела и пережила, чтобы знать что-то ещё.

Сдвижная дверь товарного вагона распахнулась. В зал хлынул яркий, резкий солнечный свет. Женщины инстинктивно отшатнулись; за последние несколько дней они привыкли к темноте, к зловонию, усталости, голоду и жажде.

– Пошли, пошли! – закричали охранники, не слишком бережно вытаскивая женщин из поезда. – Пошли! Шнелле, шнелле!

Лотта взяла Биргит за руку, когда их вместе с остальными согнали с поезда. Зрелище, представшее ей, поразило ее своей простой красотой: под сенью платанов синело глубокое озеро, белый церковный шпиль вдалеке был устремлён в небо, до боли яркое. Лотте показалось, что это знак.

– Вода, – с тоской пробормотала Биргит, и Лотта подтолкнула её к озеру.

– Пойдём. Попьём, умоемся.

Вокруг слонялись ошеломлённые женщины, несколько молодых охранников смотрели на них с ленивым, скучающим безразличием. Лотта подтолкнула Биргит к озеру, пригнулась, чтобы набрать ладонями кристально чистую воду, и, сделав глоток, поразилась её вкусу, такому чистому, такому свежему. Напившись, она ополоснула водой лицо и волосы, стёрла грязь со щёк. Биргит последовала её примеру, но нерешительно; она казалась слишком усталой, чтобы чувствовать что-то ещё.

– Разве это не счастье – быть чистой, Биргит? – воскликнула Лотта, глядя, как вода стекает между пальцами и хрустальные капельки отражают солнечный свет.

– Какие уж мы чистые, – пробормотала Биргит. – Вот смотри, – она вытянула вперёд исхудавшие руки, обвела взглядом своё измождённое, грязное тело.

– Всё равно, – настаивала Лотта, и сестра с раздражением посмотрела на неё.

– Не надо так уж стараться, – язвительно прошипела она. – Ты не станешь ещё большей святой, если будешь благодарить Бога за каждый глоток воды.

– Я и не пытаюсь! – воскликнула Лотта. – Биргит, ты же знаешь, я всю свою жизнь старалась поступать правильно, найти счастье, и покой, и… принадлежность к чему-то, и так и не смогла их обрести вплоть до этого дня.

Биргит недоверчиво посмотрела на неё и ничего не ответила.

– Я серьёзно, – продолжала Лотта. – Это ужасно, что они делают, что они сделали. Это неправильно и несправедливо. Я ни в коей мере этого не отрицаю. Но Бог здесь, Биргит. Он здесь, с нами. – Она подняла голову, обвела глазами женщин, которые так и слонялись вокруг. Одни пили, другие просто сидели на траве и ошарашенно смотрели перед собой на слонявшихся вокруг охранников. – Мы можем совершить здесь что-то хорошее, – мягко сказала она. – Я чувствую это. Не знаю, зачем мы здесь, но… явно не просто так.

– Может, ты здесь и не просто так, – отрезала Биргит, – но не я. Я здесь, потому что любопытный сосед нашей тётки нас выдал. – Она с трудом вышла из воды, когда один из охранников свистнул, а другой крикнул, чтобы они построились в шеренги.

Ни одна из сестер не произнесла ни слова, когда они выстроились в шеренгу с тремя другими женщинами и, подгоняемые охраной, начали медленный, утомительный марш вдоль берега озера, который тянулся милю или больше. Тело и ноги сводило болью.

Лотта упивалась красотой этого дня – ослепительной синевой неба, солнцем, которое лилось сверху, как масло, превращая всё вокруг в золото. Пока они шли, несколько детей подбежали к ним, осторожно улыбаясь. В их невинных глазах читалось любопытство.

Лотте улыбнулась в ответ, а Биргит просто отвела взгляд. Что дети должны были подумать об этих оборванных женщинах, о шеренгах скелетов, одетых в лохмотья, выходивших из поезда, чтобы тут же исчезнуть за стенами из колючей проволоки? Уже показался лагерь – море серых бараков, обнесённых проволокой, с деревянными сторожевыми вышками на каждом углу.

Сердце Лотты трепетало от страха впервые за всё это мучительно тяжёлое путешествие. Лотта тяжело сглотнула. Выйдет ли кто-то из них из серых ворот, в которые они сейчас войдут?

У неё не было времени думать об этом, потому что охранники подталкивали их вперёд к воротам в огромную палатку, где земля была покрыта грязной соломой, кишевшей, к ужасу Лотты, вшами.

– Это не имеет значения, – справившись с собой, сказала она Биргит. – По крайней мере, мы будем не на солнцепёке.

Поскольку охранники так их торопили, Лотта думала, что их сразу же поведут дальше, но оказалось, что им снова предстоит ждать. Они несколько часов простояли, пока наконец не решились опуститься на солому.

– У нас всё равно будут вши, – сказала Биргит, пожав плечами, – не теперь, так после.

Уже наступил вечер, когда им велели выстроиться перед женщиной с каменным лицом и руками, похожими на куски мяса на крюке мясника. Она смотрела на них всех с холодным пренебрежением, нетерпеливо наблюдая, как они строятся, словно она тратили впустую ее драгоценное время.

Лотта старалась не шататься. В поезде ей досталось лишь немного хлеба, а сегодня – только пара глотков воды из озера. Её тело казалось скелетом, кое-как скреплённым сухожилиями и кожей.

Вскоре их провели в помещение, похожее на бетонный сарай. За столом сидели несколько скучающих офицеров, которые спросили их имена и возраст, а затем указали на груду вещей – потрепанных чемоданов и ковровых баулов, кожаных сумочек и потёртых наволочек, набитых бесценными вещами – всё теперь перемешалось.

– Вещи класть сюда! – рявкнул один из охранников.

Лотте вспомнилось, как она отдала настоятельнице веточку эдельвейса, чувствуя себя такой великодушной, такой святой оттого, что пожертвовала этим драгоценным предметом. Теперь она бросила в кучу свой свернутый свитер с расчёской и чётками, лишь на миг ощутив лёгкое сожаление. Да, без чёток будет непросто, но ведь молитв у неё никто не отнимет.