Кейт Хьюитт – Сестры Эдельвейс (страница 43)
Он задумалась о преклонении перед Гитлером, о котором столько слышала, о женщинах, о которых она читала в газетах, целовавших его фотографию или обнажавших перед ним грудь – вдруг в них тоже говорил страх? Вдруг обожание было лишь защитной реакцией?
У неё не было времени обдумывать этот вопрос, потому что по залу пробежала рябь, словно электрический ток; люди выпрямлялись, расправляли плечи и вытягивали шеи, на лицах читались любопытство и тревога. Они ждали Гитлера.
Биргит инстинктивно сделала шаг назад, когда он быстрым шагом вошёл в комнату, одетый в униформу. Первое, о чём она подумала при виде него – какой он удивительно маленький. Он был лишь самую малость выше её отца и почти таким же худощавым. Но его энергия и жизненная сила заполняли всё пространство зала, когда он стоял в центре, и все вскидывали правые руки, приветствуя его.
Биргит колебалась, потому что за три с половиной года после аншлюса ей удалось ни разу не отдать одиозное приветствие. На улицу она всегда брала с собой сумки, чтобы у неё нашлась причина не поднимать руку, и никогда не ходила ни на какие митинги или парады. В магазине, когда входил покупатель, она не сводила глаз с часов и просто кивала в ответ. А здесь, в Бергхофе? С самим Гитлером в комнате?
Наконец она неуверенно подняла дрожащую руку.
– Хайль Гитлер, – прошептала она чуть позже, чем все остальные, так что слова отозвались в тишине, как плеск камешка, брошенного в пруд. Вернер бросил на неё осуждающий взгляд, но, к счастью, никто больше её не услышал и не заметил. Биргит опустила руку с чувством одновременно облегчения и стыда за то, что она вообще это сделала.
Гитлер побрёл по залу по часовой стрелке, приветствуя мужчин и пожимая им руки, а те в ответ щёлкали каблуками, стараясь напустить на себя вид одновременно бойкий и торжественный. Вернер же тоже стал пробираться вперёд, увлекая за собой Биргит, так чтобы они всегда были на шаг впереди Гитлера, и у неё ушло несколько минут, чтобы осознать, что он делает так намеренно.
Остаток дня тянулся с мучительной медленностью – ещё час пустых разговоров, за ним бесконечный час в обеденном зале за разнообразными пирожными, и речь Гитлера, которая с каждым словом становилась всё громче и настойчивее:
– Впереди нас ждет зима, полная напряжённой работы. Всё, что ещё предстоит улучшить, будет улучшено. Немецкая армия сейчас стала сильнейшим военным инструментом в истории. Никакая сила и никакая поддержка из любой части мира не могут изменить исход этой битвы ни в каком отношении. Англия падёт. Вечное Провидение не позволит победы того, кто только с целью сохранить при себе свои богатства готов пролить кровь!
Вслед за каждым драматическим заявлением собравшиеся хором кричали «Хайль Гитлер», для чего фюрер намеренно выдерживал паузы. Биргит чуть слышно шептала эти слова, и её сердце всё сильнее наполнялось свинцовой тяжестью. Ей казалось, что Вернер тоже старается произносить их как можно тише. В конце концов под аплодисменты и новые крики «Хайль Гитлер» всё закончилось.
Хотя Биргит старалась не слушать речь, она обнаружила, что украдкой поглядывает на Гитлера, отмечая его ярко-голубые глаза, аккуратно подстриженные усы, его горделивые плечи, прямые, как шомпол. Он был харизматичным, неохотно признала она, хотя по-прежнему пугал до ужаса.
Когда они выходили из зала, она осознала, что это её последняя возможность получить какую-нибудь информацию. Прежде чем она успела одуматься, она подошла к Гитлеру, окружённому охранниками, и протянула руку.
– Спасибо, майн фюрер, за ваши вдохновляющие слова, – сказала она, сама поразившись тому, насколько уверенно прозвучал её голос. Насколько искренне. – Для меня было большой честью слушать, как вы говорите.
Гитлер сузил глаза и посмотрел на неё, его грудь чуть раздулась.
– Правда всегда вдохновляет, фройляйн.
– Это точно. – Биргит смиренно опустила голову и взяла под руку Вернера, дрожавшего от напряжения. – Я так горжусь
– Верно.
Биргит подняла глаза, но взгляд Гитлера ничего не выдал. У неё возникло ощущение, что возможность, которая могла бы открыть что-то важное, уже ускользнула. Чего она ожидала? Что он объявит о своих военных планах болтливой женщине, которую никогда раньше не видел?
– Спасибо, майн фюрер, – пробормотал Вернер и увёл её прочь. Его рука ощущалась как железный обруч.
– О чём ты только думала? – прошипел он, едва они вышли на улицу, и Биргит закусила губу.
– Я просто хотела с ним познакомиться.
– Зачем? – буркнул Вернер, натянуто улыбнулся охранникам-эсэсовцам и направился к машине. Из ворот они выезжали молча. Когда же Бергхоф остался позади, Вернер сдавленно проговорил, не сводя глаз с извилистой дороги:
– Я думал, тебе не нравится Гитлер.
– Не нравится. – Биргит смотрела невидящим взглядом на просёлочную дорогу, ощущая внезапную слабость и дрожь. Напряжение покидало её тело, и её трясло. Она закрыла глаза и вновь открыла. – Ты изменился, – сказала она Вернеру. Он не ответил. – Ты больше им не восхищаешься? – Ей нужно было это выяснить. – Гитлером?
– Я понял, о ком ты.
Она смотрела на него, ожидая, когда он скажет что-то ещё, но он молчал. Наконец она нерешительно позвала:
– Вернер…
Он крепче сжал руль, глядя прямо перед собой, его челюсть напряглась.
– Что случилось? – мягко спросила Биргит. – Ты так изменился с прошлой нашей встречи. Ты стал жёстче. С того лета, когда ты был в России… что-то ведь… что-то должно было…Что случилось? – бессильно закончила она свою бессвязную речь. Челюсть Вернера стала ещё напряжённее.
– Ты не хочешь этого знать.
– Хочу! – воскликнула Биргит. В этот момент она не думала об Ингрид, об информации, обо всём этом. Она думала о мужчине рядом с ней, которого любила, любила с самой первой встречи, даже пытаясь бороться с этим чувством, и о том, каким измученным он выглядел. – Вернер, прошу тебя, – она накрыла ладонью его рукав, – расскажи мне.
К ее изумлению, Вернер резко дёрнул руль машины, и она съехала с дороги. Камешки полетели вверх, машину занесло, и Биргит вскрикнула. Она схватилась за дверь, чтобы сохранить равновесие, пока мир расплывался, и подумала – неужели Вернер хочет, чтобы они в машине сбросились со скалы?
Но он не выпускал руль из рук, и машина остановилась на клочке травы на обочине дороги. Сердце Биргит колотилось, и всё ее тело ослабло. Она сползла вниз по сиденью. Если бы он повернул руль в другую сторону, они бы покатились вниз по склону горы.
Её дыхание сбилось, она прижала руку к груди.
– Вернер…
– Ты не знаешь, что я видел, – пробормотал он, по-прежнему сжимая руль. Его кожа побледнела до серости, покрылась каплями пота. – Ты не можешь даже представить.
– Так расскажи мне, – произнесла она дрожащим голосом. Всё её тело тряслось. Он сильно ударил по рулю ладонью.
– Я же сказал тебе, ты не хочешь знать! Ты не
– Мне кажется, ты должен мне рассказать вне зависимости от того, хочу я знать или нет.
Он покачал головой и внезапно низко застонал, накрыл лицо руками и стал качаться взад-вперёд, как животное, которому больно. Биргит смотрела на него в страхе и изумлении. Где был тот беззаботный, уверенный в себе мужчина с жизнерадостной улыбкой и лёгким смехом? Что с ним случилось? Что он видел или даже сделал, чтобы превратиться в эту скулящую развалину?
– Вернер…
– Они убивают их, Биргит. Они убивают их тысячами, – говорил он, зажав губы пальцами, – сотнями тысяч. Хладнокровно. Систематически, как… скот. Даже… даже не задумываясь. Может быть, наслаждаясь этим, но…скучающе.
– Что? – Она смотрела на него в непонимании, и на миг ей захотелось, чтобы всё так и оставалось, потому что она знала – понимание будет ещё ужаснее.
– Евреев. В основном евреев. Но и большевиков, и цыган, и поляков, кто кому не нравится. Мы заставляли их рыть ямы, огромные ямы… – Он снова застонал, и от этого воющего звука волосы на её затылке встали дыбом. – Ямы, в которые они ложатся. Живые. Один на другого. Я видел мужчину с сыном; мальчику было лет десять, не больше. Отец… он пытался утешить его, помочь ему лечь поверх других тел, потому что тот не хотел, тот боялся. Боже мой, Биргит! – На секунду он опустил руки, невидяще уставившись перед собой, и перед его глазами разворачивался невидимый ужас. – Ты даже не можешь… они должны были лечь в свои могилы, пока мы смотрели. А потом всех расстреляли. – Он уронил голову на руки, его плечи беззвучно тряслись.
– Нет… – она представила себе эту сцену, и желчь подступила к её горлу. Она не хотела об этом думать, она старалась не представлять, но всё же решительно представляла весь этот ужас, эту кошмарную сцену, мужчину и его сына, их страх, отчаяние, бессильные попытки оставаться храбрыми.