Кейт Хьюитт – Сестры Эдельвейс (страница 4)

Она никогда не была красивой, но муж, будучи на пять лет младше и на четыре дюйма ниже, был предан ей всю жизнь. Манфред встретил её, прогуливаясь неподалёку от Иннсбрука. Много раз он рассказывал Иоганне историю, как увидел Хедвиг, пасущую коз на лугу, и влюбился с первого взгляда. Иоганне казалось романтичным и вместе с тем нелепым, что её мать, такая простая, такая бесстрастная, могла молниеносно влюбить в себя такого очаровательного и милого человека, как их отец, но не сомневалась в правдивости его слов, доказательство которых видела каждый день.

– Хорошо потрудились, – сказала Хедвиг, когда Иоганна опустилась рядом с ней. Так она говорила каждый день, будто для неё был написан сценарий пьесы, и она неизменно повторяла его строчка за строчкой.

– Да, хорошо потрудились, – послушным эхом откликнулась Иоганна. Она взяла чашку и тут же поставила обратно, не отпив ни глотка. – Мама…

Хедвиг сузила глаза, услышав многозначительный тон дочери.

– Что?

Иоганна набрала в грудь побольше воздуха, приподняла подбородок, посмотрела матери прямо в глаза. За этот прямой взгляд её всегда хвалил отец.

– Я хочу поступить в школу.

– Что? – выдохнула Хедвиг. – Ты уже отучилась в школе.

– Это я знаю очень хорошо, – ответила Иоганна. – В декабре мне будет двадцать три. Я имею в виду, мама, что хочу поступить в школу секретарей. Научиться печатать, стенографировать и всё такое… – По правде говоря, она и сама не могла точно сказать, чему её будут учить, она просто увидела листовку в Национальной библиотеке, рекламирующую секретарские курсы для молодых женщин, но эта листовка лишь расплывчато обещала «достойную заработную плату и приличную работу в офисе». Этого хватило, чтобы покорить Иоганну.

Мать медленно покачала головой, скорее недоумевая, чем отказывая, и это дало Иоганне возможность хоть немного надеяться.

– Зачем тебе это надо? – спросила Хедвиг, явно сбитая с толку.

– Потому что я хочу работать. Хочу зарабатывать деньги, ты же понимаешь. Приносить пользу…

– Нам не нужны деньги, – быстро ответила Хедвиг. – Уж точно не настолько. Не надо делать этого ради нас, Иоганна! – Теперь в её голосе звучали облегчение и упрёк, будто её дочь всего лишь хотела внести несколько шиллингов в банку над плитой.

Иоганна сделала глоток кофе, борясь с растущим, но вполне ожидаемым раздражением. Она знала, что мать, закостеневшая в своих привычках, воспротивится этой идее. В мире Хедвиг женщины не работали в офисах наравне с мужчинами. Они пекли хлеб, штопали рубашки, гордились начищенным чайником и блестящими полами. Они сидели дома, пока не выйдут замуж, а потом перебирались в дом мужа и занимались в точности тем же самым. Так всегда было и всегда будет, вечно, без конца, аминь.

Иоганна аккуратно поставила чашку на блюдце. Этот фарфоровый сервиз её родителям вручили в качестве свадебного подарка, и Хедвиг гордилась каждым его предметом.

– Я хочу… что-то делать, – сказала она.

– Что-то делать? Разве тебе нечем заняться? Мало шитья, штопки, стирки, готовки? Тут всегда найдётся что делать, Иоганна. Если бы я знала, что ты такая неутомимая, загрузила бы тебя работой как следует. – Мать покачала головой и допила остатки кофе, давая понять, что разговор окончен.

– Я имею в виду… что-то другое, мам. – Иоганна старалась, чтобы её тон звучал сдержанно.

– И что же?

– Ну мам… я серьёзно… – Она печально посмотрела на мать. – Ты же понимаешь, что я не замужем.

– Пфф. Рано или поздно встретишь своего человека.

Интересно, как, подумала Иоганна. Не могла же она пасти коз, как её мать, на Гетрайдегассе, а в церкви Святого Блазиуса, где Эдеры каждое воскресенье посещали мессу, больше не было подходящих мужчин. Все трое потенциальных женихов разъехались: один перебрался в Вену, другой стал священником, а третий – школьным учителем. Не считая церкви, она никуда больше не ходила. У неё не было возможности с кем-нибудь познакомиться.

Несколько лет назад она состояла в клубе молодых альпинистов «Натурфройнде», который спонсировал походы на Моншсберг и Унтерсберг, через Зальцкаммергут. Однажды даже была лыжная прогулка. Иоганна вспомнила, как провела ночь в грубой горной хижине, крошечные окна которой были завалены снежными сугробами; она жарила на костре сосиски и не ложилась спать допоздна, болтая и смеясь с другими девушками. Там был мальчик – нет, мужчина, на несколько лет старше неё, – который улыбнулся ей, когда она пристёгивала лыжи. После того как она накаталась с холма, он подъехал к ней и предложил понести их. Смутившись, она отказалась, и он больше не предлагал. И всё же при этом воспоминании сердце Иоганны начинало биться чуть быстрее.

Но «Натурфройнде», как и другие австрийские клубы и общества, была распущена два года назад в связи с созданием Штандештаата, однопартийной системы федерального государства Австрии. Отец, рассуждавший трезво, утверждал, что это было необходимо, чтобы Австрия могла оставаться сильной и противостоять нацистской агрессии, но Иоганна скучала по своим прогулкам в горах и надежде на что-то большее.

– Мне нужно не только это, – убеждала она мать. несмотря на непроницаемое выражение лица Хедвиг. – Мне нужна…жизнь, мама! Я не собираюсь всю её провести в твоей кухне.

Мать отпрянула, ее обветренное лицо сморщилось от боли, прежде чем она встала и быстро собрала посуду, хотя Иоганна еще не допила свой кофе.

– Не думала, что для тебя это такая пытка. – Её голос был хриплым от обиды. Чашки и блюдца зазвенели, когда она поставила их в мойку не так бережно, как обычно обращалась со своим драгоценным фарфором.

– Это не пытка. – Иоганна из последних сил старалась побороть в себе отчаяние и гнев. – Но однажды я захочу свой дом, свою кухню. – Свою жизнь, подумала она. – И если у меня будут какие-то навыки… – Она решила сменить тактику. – В любом случае, ты же понимаешь, женщины должны будут работать, если начнётся война.

– Война! – Хедвиг резко обернулась, её глаза метали молнии. – Иоганна, не будет никакой войны!

В отличие от матери Иоганна читала газеты: и «Зальцбургер Фольксблатт», и венскую «Винер Нойесте Нахрихтен». Она знала о том, что очень многие из австрийцев хотели бы, чтобы их страна стала частью Германии, великой Германии; она знала, что в марте Германия беспрепятственно вошла в Рейнскую область, чтобы претворить в жизнь это желание. Гитлер беззастенчиво перевооружался, хотя многие предпочитали делать вид, будто этого не замечают. Банды мальчишек в коричневых рубашках, бродившие по Зальцбургу, стали больше и злее, взгляды этих мальчишек – куда более вызывающими, чем всего пару лет назад.

Порой Иоганна смотрела на этих молодых людей со скрытым любопытством. В их дерзкой чванливости, в их белокурой уверенности было что-то интригующее и даже волнующее. Она знала, как сильно отец презирает Гитлера и его приспешников, называя их рабами, но не видела ничего рабского в том, как эти молодые люди рассекали по улице, словно она им принадлежала.

– С чего вдруг ты заговорила о войне? – пробурчала Хедвиг и застучала кастрюлями, начиная готовить ужин. – Прошлая была не так давно.

– Почти двадцать лет назад.

– И глянь, что из этого вышло! – Хедвиг вскинула руку и очертила круг в воздухе, словно стараясь охватить дом, город, весь мир. – Всё развалилось. Всё!

Отец Иоганны часто оплакивал потерю мира, в котором он рос, мира, где Австро-Венгерская империя простиралась от Швейцарии до России и включала в себя пятьдесят миллионов человек, имевших полную свободу передвижения, мысли и веры. Нынешнее федеральное государство Австрия было, по мнению Манфреда Эдера, не более чем корзиной объедков, кучкой осколков, которые никто не хотел склеивать вместе, чтобы восстановить страну, а потом управлять железной рукой, чтобы сохранить ее в целости.

– Где наша идентичность как нации, наша культура как народа? – спрашивал он иногда, собрав своих друзей в их гостиной, неформальном салоне членов Христианско-социальной партии и ветеранов войны, которые говорили о политике и религии и мечтали всё вокруг изменить.

С точки зрения Иоганны они были просто компанией ворчливых стариков, за бренди и сигарами оплакивающих времена, которых давно нет. Всё, что знала она, было это – маленькая страна, а не империя, провинциальный город, который каждое лето во время фестиваля пытался ненадолго стать городом-космополитом. И кухня. Вечная кухня.

Она вздохнула, зная, что ей нужно утихомирить и убедить мать, если она хочет хотя бы немного надежды на достижение своей скромной цели.

– Даже если войны не будет… мир меняется, мама, во многом. Я хочу освоить полезные навыки. – Когда Хедвиг не ответила, Иоганна добавила, не в силах сдержать напряжения: – Если Лотта может учиться музыке, почему я не могу учиться печатать?

Хедвиг пренебрежительно фыркнула, стоя спиной к Иоганне, жёсткая и непреклонная. Внизу прозвенел звонок, кто-то вошел в магазин, и она услышала весёлый голос отца, приветствовавшего потенциального покупателя.

О, эта жизнь, подумала Иоганна, никогда не меняется. Изо дня в день всегда одно и то же – готовка, уборка, штопка, шитье. Здесь Иоганна проведёт её всю, здесь же и умрёт, и никогда ничего не случится.

– Ты не назвала мне причину, почему нет, – заявила она, и Хедвиг обернулась, с силой ударив руками по столу. Громкий звук эхом разнесся по комнате.