Кейт Хьюитт – Сестры Эдельвейс (страница 23)

– В любом случае это уже неважно, – буркнула она. Биргит принялась объяснять, что у неё и мысли не было выставить Иоганну в плохом свете, но в глубине души почувствовала, что, может быть, и была, и ей стало ещё хуже. – Забудь. Дело прошлое.

Теперь сестра была очень занята. Записавшись на секретарские курсы, она все вечера проводила за кухонным столом, упражняясь в машинописи и стенографии, так что времени для разговоров не оставалось. Отец, со свойственной ему щедростью, приобрёл для неё подержанную печатную машинку. Это был жуткий чёрный зверь, и громкое щёлканье его клавиш сводило Биргит с ума. Иоганна училась прилежно, надеясь в июне, когда закончит курсы, получить должность секретаря – всё остальное её, кажется, не интересовало. Что касается Франца, то Биргит попыталась извиниться и перед ним, когда они остались одни в магазине, но он отреагировал так же сухо.

– Я всё понимаю, Биргит, не волнуйся, – ответил он и вновь занялся венскими настенными часами «Шонбергер», которые ремонтировал. За тот год, что он пробыл подмастерьем, он сделался настоящим специалистом – даже лучше, чем сама Биргит, что она с неохотой признала.

По крайней мере, родители удивились и обрадовались, когда она рассказала им о Вернере.

– Вот оно что! Я так и думал, тут что-то такое! – воскликнул отец, улыбаясь и грозя ей пальцем. – Уж очень у тебя загадочный вид! И кто же этот молодой человек?

– Он живёт в Эйгене и служит в альпийском подразделении Бундешира, – ответила Биргит, и игривая улыбка отца чуть дрогнула. В последние месяцы вся страна, казалось, звенела от напряжения; все пребывали в состоянии беспокойного ожидания, что будет дальше. Муссолини уже сообщил канцлеру Шушнигу, что Италия больше не будет защищать Австрию от потенциального вторжения Германии, хотя эти слова сильно противоречили его позиции в тридцать четвёртом году, когда итальянские войска сосредоточились на перевале Бреннер, чтобы защитить интересы австрийского правительства. Тем временем Гитлер становился всё ненасытнее; ходили разговоры, что ему необходимы австрийское железо и чехословацкий уголь, хотя он ещё не пытался подобраться ни к тому, ни к другому, но Германия продолжала бешеными темпами перевооружаться. Вермахт становился силой, с которой не только считались, но и боялись. И если Германия действительно собиралась вторгнуться в Австрию, возникал вопрос, станет ли австрийский Бундешир с его многочисленными сторонниками нацистов защищать границы страны, хотя он и был мобилизован как раз для этой цели.

Биргит успела разглядеть всё это в неуверенной улыбке отца, прежде чем он расправил плечи и бросил на неё бодро-весёлый взгляд:

– Превосходно! С нетерпением жду встречи с ним.

И вот в дверь постучали; Биргит забыла предупредить Вернера, чтобы зашёл не с главного, а с бокового входа, так что теперь ему пришлось проходить через тёмный магазин. Она нервно разгладила подол нового платья из тёмно-зелёного крепдешина, купленного в универмаге на прошлой неделе.

Мать была наверху, присматривала за едой; сегодня она приготовила тирольские клёцки с беконом и зальцбургерский нокерльн, сладкое суфле. Отец и Иоганна в гостиной накрывали стол, а Франц большую часть дня просидел в своей комнате наверху.

Биргит казалось, что, с тех пор как Лотта их покинула, вся их семья распалась на части и теперь все они, как шестерёнки часов, цепляли и задевали друг друга, вместо того чтобы работать в гармоничном единстве во имя ясной цели. Дружеские посиделки в гостиной несколько месяцев назад сошли на нет; без высокого сопрано Лотты семейные концерты никуда не годились, не стоило и пытаться. А теперь, когда Иоганна и Франц не разговаривали, вероятность вернуть этим посиделкам прежний уют вообще свелась к нулю. Теперь по вечерам Франц уходил в свою комнату, отец читал газеты, мать и Иоганна возились на кухне, Биргит читала или шила. Порой у неё возникало ощущение, что все они чего-то ждут, но чего?

Может быть, Вернера… И наконец он был здесь. Но что, мучилась вопросами Биргит, если всё пойдёт не так? Если он скажет что-то неуместное? Или это скажет кто-то из её семьи? Её трясло от волнения, когда она пошла открывать дверь.

– Я это сделал! – Вернер взял под козырёк, заключил Биргит в объятия. Он был в униформе, и она подумала – лучше бы ему надеть что-нибудь другое. – Ты рада меня видеть?

– Конечно, – ответила она, и он поцеловал её в щёку.

– А так и не скажешь. – Он рассмеялся. – Волнуешься?

– Немножко. А ты?

– Вообще нет, – заявил он, сияя улыбкой. – Я только рад наконец с ними встретиться. Давно пора!

– Тогда пойдём наверх, – сказала Биргит и закрыла за ним дверь магазина. Вернер воспользовался этой возможностью, чтобы обнять её за талию.

– Вернер…

– Всего один поцелуйчик, – пробормотал он, и Биргит, рассмеявшись, обвила руками его шею, а он крепко поцеловал её в губы. Она чуть расслабилась в его объятиях, радуясь их теплу, силе его рук, его несомненных чувств. Всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо.

Они поднялись по лестнице. Отец с широкой улыбкой вышел из гостиной, протянул руку Вернеру.

– Гутен абенд! Очень рад с вами познакомиться. – Он как следует потряс руку Вернера, а тот приподнял фуражку. – Хотел бы сказать, что много о вас слышал, но это, увы, не так.

– С нетерпением жду ваших вопросов, майн герр, – ответил Вернер, и отец покачал головой, всё так же улыбаясь.

– Зовите меня Манфред. А вот, познакомьтесь, моя прекрасная супруга, Хедвиг.

Мать вплыла в гостиную, солидная и дородная, в нарядном платье из потёртого коричневого бархата; поверх него был повязан фартук, волосы она, как обычно, стянула в тугой седеющий пучок. Вернер галантно ей поклонился.

Иоганна не сказала ни слова, только кивала, пока отец представлял их друг другу, а Франц вообще не спустился. Биргит вновь запаниковала – вдруг всё кончится катастрофой? Если бы только здесь была Лотта с её лёгким смехом, жизнерадостной болтовнёй, способной сгладить что угодно!

Вернер, впрочем, был не сильно смущён такой недружелюбностью. Пока они сидели в гостиной и потягивали сливовый бренди, он рассказывал о своём детстве – как рос в Эйгене, как с ранних лет посещал церковь Святого Эрхарда – при этих словах родители обменялись одобрительными взглядами. Спустя где-то четверть часа вниз спустился Франц в своём самом красивом жилете и извинился за опоздание. Он пожал Вернеру руку и вёл себя как прежде – смеялся, отпускал шуточки, пока Иоганна всё так же молча сидела, поджав губы. И всё-таки с его приходом Биргит стало чуть легче дышать. Когда все принялись за дымящиеся клёцки, она подумала – может быть, всё и впрямь будет в порядке.

И сначала так и было. Вернер расспрашивал Манфреда о магазине часов, а тот охотно рассказывал, что маленький магазинчик на Гетрайдегассе основал ещё его отец, что работа с такой загадочной материей, как время, кажется ему важной, да, да, он немного философ. Когда эта тема исчерпала себя, Вернер попытался заговорить с Иоганной и отреагировал на её угрюмое бурчание о секретарских курсах бурным восхищением. Он рассказал даже о том, как порой катался на лыжах в Тироле. Когда Вернер назвал Ладис, деревню, где выросла Хедвиг, очаровательной, мать раскраснелась от удовольствия.

А потом разговор с тревожной предсказуемостью перешёл к политике. Избежать этого было невозможно – каждый день публиковались сводки о новых законах Германии против евреев, перевооружении страны, пламенных речах Гитлера перед рейхстагом, а другие мировые лидеры заламывали руки и ждали. Только на той неделе в Мюнхене открылась новая нацистская выставка «Вечный еврей», и с разговора о ней всё и началось.

– Вы видели выставку? – простодушно поинтересовался Вернер, когда Хедвиг встала, чтобы убрать посуду.

– Нет, – чуть помолчав, ответил Манфред. Биргит почувствовала, что по комнате проносится холод, как ледяной туман, а Вернер, ничего не понимая, улыбался. – Она ведь в Мюнхене.

– Всего два часа на поезде. Совсем недалеко отсюда. Ближе, чем до Вены.

Биргит хотела сменить тему, но её опередил Франц.

– А вы видели? – спросил он резким и едва ли вежливым тоном. Вернер как будто ничего не заметил.

– Да, когда она только открылась. Несколько человек из моего подразделения пошли. – Вернер улыбнулся и пожал плечами. – Это было интересно, хотя и немного грубовато. Мы и без карикатур на евреев, держащих в одной руке кнуты, а в другой золотые монеты, знаем, что они контролируют банки, верно? – Он рассмеялся, но никто не улыбнулся в ответ. Живот Биргит свело. Она видела карикатуру, о которой говорил Вернер, в газете, и подумала, что это ужасно и глупо. Но наверняка Вернер именно это и имел в виду, даже если это прозвучало совсем по-другому. Он ведь не сказал ничего плохого, правда?

Отец ничего не ответил, лишь сказал Хедвиг, убиравшей его тарелку:

– Спасибо, милая. Как всегда, очень вкусно.

Тишина казалась чем-то ощутимым и хрупким. Любой вдох, любой стук пальцев по стеклу мог её разбить, а что было бы потом? Биргит поняла, что больше не вынесет.

– Ой, да кому интересна эта дурацкая выставка! – воскликнула она. – Все знают, что нацисты совершенно не смыслят в искусстве. Разве не в Мюнхене была «Великая выставка немецкого искусства»? – Она пронзительно рассмеялась. – А прямо через дорогу – выставка того, что они назвали дегенеративным искусством. Все пошли на вторую, а на первую не пришёл никто.