Кейт Хьюитт – Сестры Эдельвейс (страница 19)

– Конечно, война будет, но не с нами.

– Да? – Она вновь изумилась его уверенности.

– Да. Вопрос в том, кто бросит вызов Германии и её праву на жизненное пространство? – Он пожал плечами. – Уж точно не Австрия.

– Значит, если начнётся война, вы пойдёте воевать? – спросила Биргит, и он вновь чуть насмешливо улыбнулся ей.

– А что, беспокоитесь обо мне?

– Нет, – ляпнула она и тут же покраснела. – Ну, то есть…

– Я просто шучу, Биргит. – Они почти добрались до Гетрайдегассе и чуть замедлили шаг. – Почему мы с вами так много говорим о политике? – Он рассмеялся и покачал головой, и Биргит улыбнулась.

– Не знаю.

– Я сразу понял, что вы девушка большого ума, когда вы сказали мне, что можете починить часы. – Он повернулся к ней, бросил сигарету на мостовую, спрятал большие пальцы в карманы. – Пойдёмте в кино на будущей неделе?

– В кино… – У неё закружилась голова при мысли о возможном свидании… если это свидание.

– Будут показывать «Под пламенеющим небом», с австрийкой Лоттой Ланг.

Биргит колебалась, не зная, что скажут родители об её встречах с тем, кого они ни разу не видели. Но она напомнила себе, что ей уже двадцать и большинство девушек её возраста постоянно ходят на свидания – или, по крайней мере, хоть иногда.

– Было бы чудесно, – уверенно произнесла она, и лицо Вернера расплылось в такой широкой улыбке, что она не могла не улыбнуться в ответ.

– Вундербар! Тогда встречаемся на месте в пятницу, в семь часов? Кинотеатр на Гислекай, знаете, где это?

– Да.

Они дошли до дома, окна которого уже погасли и были закрыты на ночь. Вернер шагнул к Биргит, и её сердце затрепетало. Она попыталась улыбнуться, но её губы дрожали.

– Спокойной ночи, Биргит. Я так рад нашему знакомству.

– Да, и я… – прошептала она, и Вернер наклонился к ней и прижался губами к её щеке. Она вдохнула резкий, цитрусовый аромат его лосьона после бритья, и этот запах поразил её своей чужеродностью.

– До встречи в пятницу, – сказал он и скрылся в темноте.

Спустя неделю они встретились у кинотеатра и посмотрели «Под пламенеющим небом», хотя Биргит почти ничего не поняла, так её завораживали близость Вернера, запах его лосьона, тепло его вытянутых ног, то, как соприкоснулись их локти на подлокотнике. Все её нервы были на пределе, и она делала вид, что смотрит фильм, но слова проплывали мимо, не задерживаясь в сознании.

Потом Вернер предложил пойти выпить, но каким бы соблазнительным это ни представлялось, Биргит ответила отказом. Она сказала родителям, что идёт в кино со школьной подругой, и ей казалось, что на сегодня с неё достаточно лжи. Ещё она решила, что расскажет им о Вернере… если он захочет увидеться с ней ещё раз.

И, проводив её до дома, он вновь подошёл к ней слишком близко. Биргит замерла, а он чуть прижался губами к её губам.

– Может быть, ещё увидимся до Рождества, прежде чем я вернусь в Иннсбрук? – спросил он с улыбкой.

– Д-да… да, было бы чудесно. – Она моргнула, и он вновь её поцеловал.

– Спокойной ночи, Биргит.

Пошатываясь, она вошла в дом, голова кружилась, как от вина, всё внутри горело. Все сидели в гостиной, слушали радио.

– А, Биргит! – Отец, как обычно, радостно улыбнулся ей. – Как кино?

– Замечательное, папа, спасибо.

– А какой фильм вы смотрели? – поинтересовалась Иоганна, как показалось Биргит, с подозрением.

– «Под пламенеющим небом».

– Интересный?

– Да, отличный, – ответила Биргит, ни на кого не глядя. – Но что-то я устала. Пойду лягу.

Готовясь ко сну, она думала, почему так не хочет рассказывать родным о Вернере. Конечно, скрывать было нечего – он был из хорошей семьи, во всяком случае, судя по тому, что жил в Эйгене, одном из самых престижных районов Зальцбурга. Он был солдатом, чего тоже стыдиться не стоило, и судя по его ответам на её расспросы о Рождестве, он был католиком. Так почему бы с гордостью не рассказать всем, что у неё теперь есть поклонник, молодой человек?

Она задумалась о его одобрении поступков Гитлера, о пренебрежении к евреям. Представила, как отреагировал бы отец на его вроде бы разумные слова, и что-то в ней сжалось от стыда и страха. Но он такой милый… и я ему нравлюсь. Он целовал меня…он думает, что я красивая, хотя никто так не считает, кроме него.

Биргит посмотрела в зеркало, собираясь, как обычно, придирчиво изучить своё отражение – круглые щёки, маленькие глазки, мышиного цвета волосы. Но несмотря на всё это, её лицо сияло, губы были изогнуты в лукавой улыбке. Неужели Вернер в самом деле считает её красивой?

Как ни удивительно, так и было. Она вспомнила, как он смотрел на неё, каким тёплым и пристальным был его взгляд. Но её мучил страх, что он может исчезнуть так же внезапно, как и появился, что всё это может оказаться лишь шуткой, лишь пустыми мечтами. А что до его мнения о Гитлере – это ведь просто мнение. Просто убеждения, взгляды. Они не делают его плохим человеком.

И всё-таки Биргит казалось, лучше держать его в секрете, по крайней мере пока. Может быть, она расскажет семье о Вернере, когда узнает его чуть лучше, когда он озвучит свои намерения. Её охватило волнение – она представила себя в белом платье, с цветами в руках, в проёме церкви Святого Блазиуса, залитую солнечным светом.

Так же быстро, как увидела эту сцену, Биргит постаралась её отогнать. Не стоило слишком искушать судьбу или Бога. Всего этого с ней могло никогда не случиться – но впервые в жизни ей казалось, что могло.

В январе, после Рождества, по-прежнему храня свою сокровенную тайну, Биргит отправилась с Вернером на прогулку вдоль реки Зальцах. По воде, покачиваясь, плыли неровные льдины. Воздух был ледяным, колючий ветер дул с Зальцкаммергута, и Биргит плотнее закуталась в пальто, а Вернер, очень представительный в униформе Бундесвера, низко надвинул на лоб фуражку, туго обвязал шею шерстяным шарфом.

– На следующей неделе я возвращаюсь в Иннсбрук, – сказал он, идя с ней рядом, рука об руку. – Я буду скучать по тебе.

– А я – по тебе, – призналась Биргит, вкладывая в эти слова больше чувства, чем ей представлялось возможным. Они виделись лишь несколько раз, но даже эти несколько встреч её изменили. Когда он смотрел на неё таким восхищённым взглядом, так тепло ей улыбался, она вся преображалась, наполнялась светом, и ей казалось, от неё исходит сияние.

– Ты будешь мне писать? – спросил он, и счастье раскрылось в её душе, как цветок.

– Да, конечно… если ты хочешь.

– Хочу. – Он посмотрел на неё очень серьёзным взглядом, взял её ладони в свои. – Может быть, я не должен так говорить, но я рад, что полиция разогнала то собрание. Иначе я никогда не встретил бы тебя.

У Биргит вырвался сдавленный смешок. Ей не хотелось говорить и даже думать о том собрании.

– Я тоже рада, хотя тогда была в ужасе.

Он крепче сжал её руки и наклонился к ней, чтобы поцеловать, прежде чем они продолжили путь. Биргит словно не шла, а летела, и ей казалось, она сейчас вознесётся над тротуаром. Она ему нравилась. Искренне нравилась. Засыпанный снегом мир мерцал новыми возможностями, мечтами, которые казались бесконечно далёкими, а теперь стали удивительно доступными.

Уже смеркалось, когда они расстались у Моцартштега – он направился на восток, к Эйгену, а она побрела по мосту к старой части города. Он хотел проводить её до дома, но она сказала, что ему не по пути.

– Мне начинает казаться, что ты от кого-то меня скрываешь, – заметил он, в шутку погрозив ей пальцем, и Биргит вспыхнула. Он удивлённо посмотрел на неё, и игривое настроение его покинуло. – Правда скрываешь?

– Не то чтобы, но… – Биргит вспомнила о разговоре с Иоганной в Рождество. Сестра до того ей не поверила, что Биргит даже стало обидно, хотя в то же время было приятно видеть Иоганну в таком замешательстве. А что касается всех остальных членов семьи – если Вернер при них выскажется о евреях в своём духе, лучше не представлять их реакцию.

– В следующий раз, как приеду в Зальцбург, – серьёзно сказал он, – познакомишь меня с семьёй.

– Хорошо. – Биргит представила, как гордо входит в дом на Гетрайдегассе под руку с Вернером, вся семья смотрит на них, изумлённая, а сёстры немного завидуют. А что касается его слов о евреях… ну, он же не сказал ничего плохого, верно? – Если ты так хочешь.

– Очень хочу.

– Ладно, хорошо. В следующий раз.

Она едва не приплясывала, спеша домой вдоль Моцартштег после того, как они попрощались. Её сердце переполняли радость и восхищение. Каким добрым он был, каким внимательным и уверенным! Жизнь ощущалась совсем иначе, чем всего несколько недель назад.

– Биргит!

Услышав резкий тон, каким учитель обычно отчитывает нерадивых учеников, Биргит замерла посреди моста, схватившись за железную балюстраду. Она медленно обернулась. К ней шла Ингрид – её лицо было бледным, глаза блестели, полы длинного пальто развевались за спиной, как вороньи крылья.

– Ингрид… – Биргит захлестнуло чувство вины, когда она увидела во взгляде женщины осуждение и гнев.

– Почему ты больше не приходишь на собрания?

– Я… – Биргит, пристыженная, осеклась. Она собиралась и дальше их посещать, но за рождественской суматохой и свиданиями с Вернером совсем о них забыла. Теперь полузабытые воспоминания нахлынули на неё с новой силой – памфлеты, полиция, важность всего этого. Она понимала, что всё осталось прежним.