Кейт Хэмер – Девочка в красном пальто (страница 55)
Я решаю смотреть только на дедушкину спину, большую и неуклюжую в черном пальто. На толстой ткани начинают образовываться пятна от холодных капель.
– Ты что-нибудь видишь? – спрашиваю я в конце концов.
Он смотрит вперед.
– Не очень, но виднеются огни.
Я выступаю из-за его спины и смотрю вдаль. Там и правда мигают яркие огни, но ясно, что они находятся очень-очень далеко от нас.
– Похоже, тут расстояние гораздо больше, чем несколько миль. Может, нам лучше выбрать другой путь? Вернуться в тот город, откуда мы уехали.
– Нет, что ты! Он еще дальше, и потом, разве можно входить в него без машины и без оружия. На нас могут напасть. Нас могут избить и ограбить.
– Могут. Что ж, тогда идем дальше.
И мы идем, наши следы отпечатываются на обочине дороги. Мне почему-то это приятно, что мы оставляем какой-то след. Мы отходим подальше от дороги, когда приближается какой-нибудь автомобиль, и стоим неподвижно, пока он не проедет, чтобы нас не заметили. Дедушка идет все медленнее и медленнее, от хромоты все его тело содрогается, капли на его пальто раскачиваются, как сотни ребятишек, повисших на своем любимом папочке.
– Додошка, давай я пойду впереди. Ты голову повесил и ничего не видишь, кроме своих ботинок.
– Я больше не могу, – стонет он. – У меня нет сил. Давай устроим привал.
– Давай. Отдохнем, и тогда, может быть, к тебе вернется твоя энергия, и мы сможем идти дальше. А может, возвратимся в фургон, там переночуем, а утром подумаем, как дальше быть?
– Нет, у меня нет сил, – повторяет он. – Я больше не могу сделать ни шага. Нога горит огнем. Нам нужно помолиться. Никогда мы не нуждались в помощи так, как сейчас.
Я вижу его лицо в закатном солнце, оно перекошено от боли. И мне становится не на шутку страшно, мы ведь здесь совсем одни.
– Давай, садись тут, с краю, – говорю я, и дедушка с трудом усаживается на траву. Устраиваясь, он держится за мою руку, чтобы не упасть.
– Вот ведь как дела обернулись, Кармел. Нас подвергают жестоким испытаниям. А все ведь могло быть иначе. Когда я думаю, как все могло бы сложиться…
– Нам нужно помолиться, ты сказал, – напоминаю я ему, потому что он отвлекся. – Будем просить о помощи?
– Да, да. Только…
– Что?
– У меня совсем не осталось сил. Не могла бы ты произнести молитву вместо меня? Только в этот раз?
Я думаю с минуту. Это, конечно, нарушает наши обычаи.
– Хорошо, попытаюсь. По-твоему, это поможет?
Я присаживаюсь рядом с ним, чтобы он мог сжать мои ладони между своими. Я знаю, что он любит так делать, и думаю, что он пытается при этом украдкой ухватить частицу моей целительной энергии, но мне не жалко, пусть.
– Просто говори, что тебе подсказывает сердце, – просит он.
Я закрываю глаза.
– Дорогой Бог. – Я напряженно думаю, что же сказать. – Иногда ты делаешь этот мир таким, что в нем очень трудно жить. Если можешь, пошли, пожалуйста, нам новый грузовик. И несколько долларов нам тоже не помешают.
Потом я молчу какое-то время, потому что прошу о встрече с Нико и не хочу, чтобы дедушка слышал эту часть молитвы. Потом я открываю глаза – дедушка смотрит на меня, и вид у него крайне недовольный.
– Это не слишком благочестивая молитва.
– Но ты же сам велел – говори, что подсказывает сердце.
– Ты не смеешь требовать у Бога земных вещей, словно обращаешься в службу доставки. Бог – это тебе не торговый каталог. И собственного гаража у него нет.
– Ну ладно, давай попробую еще раз, – вздыхаю я.
– Нет, я думаю, с тебя хватит.
– Но…
У меня вдруг возникает желание помолиться о маме, но я не хочу ему говорить об этом. И признаваться, что мне кажется, будто она видит нас сейчас, хотя я и понимаю, что это невозможно.
– Хватит молитв на сегодня. Я не уверен, что Богу вообще угодно слушать такие вещи.
Я решаю отложить свою молитву и помолиться о маме позже. Я поднимаюсь с корточек и тут кое-что замечаю.
– Смотри, Додошка, смотри! Там канава, у тебя за спиной.
Мы вовремя перестали молиться: если бы продолжали еще какое-то время, то стало бы совсем темно и я бы не заметила эту канаву.
Никогда в жизни я не приходила в такой восторг при виде канавы. Я прыгаю в нее, присаживаюсь на корточки и ощупываю дно.
– Тут сухо. Совершенно сухо. – Я выпрыгиваю обратно. – Мы можем здесь устроиться на ночь.
Дедушка, похоже, доволен тем, что за него решают, что делать.
– Ну что ж, давай, если ты так считаешь, дитя мое.
Я помогаю ему спуститься в канаву. На дне даже растет что-то вроде папоротника, так что мы будем спать не на голой земле. Я закутываю его в одеяло, а уголок сворачиваю, чтобы получилась подушка ему под голову. Он так устал, что засыпает в то же мгновение, как только вытягивает ноги. Я помню про письмо, но побаиваюсь его достать. Наконец решаюсь и тихонечко лезу в карман. При звуке разрываемого конверта он начинает ворочаться и что-то бормотать во сне, я замираю. Но я должна хотя бы взглянуть, от кого письмо. Поэтому я жду, пока он заснет покрепче, и надеюсь, что к тому моменту еще не стемнеет окончательно и хватит света хоть что-то разобрать.
И вот, наконец, когда он захрапел, я читаю:
Я касаюсь пальцем ее имени на бумаге и думаю о розовом доме под ярким солнцем, который удалось купить на те доллары, которые Дороти украла. Я рада за Мелоди, но мне кажется это несправедливым по отношению к нам с дедушкой – мы ночуем в канаве, наш фургон сломан. Я натягиваю на себя краешек дедушкиного одеяла и молюсь за Мелоди и за маму. Маме я говорю, что люблю ее и надеюсь, что она видит нас сверху, если находится на небесах. Но потом я беру последние слова обратно, потому что понимаю – это совсем ни к чему, чтобы она видела, как я сплю в канаве, укрытая краешком одеяла.
Утром я просыпаюсь гораздо раньше дедушки. У неба необычный и красивый цвет – серый с пурпурным, и поэтому кажется, что воздух вокруг такой же. Я выскальзываю из-под одеяла, которое во сне сбилось. Я окоченела от холода после сна на земле и, чтобы согреться, подтягиваю колени к подбородку и дышу на руки.
Дедушка мирно спит. От дыхания одеяло на груди поднимается и опускается. Птичка садится ему на грудь, прыгает и клюет одеяло, как будто ищет там пропитание. Дует приятный легкий ветерок, пошевеливает траву. Дедушка постепенно просыпается – начинает ворочаться и кряхтеть, птичка вспархивает и улетает. Дедушка садится, до половины прикрытый одеялом.
– Где это мы? – озирается он, потом вспоминает. Лицо напрягается и мрачнеет. – Что теперь будет, Кармел? Что с нами будет?
Я не знаю, что отвечать, поэтому продолжаю дышать на свои руки, согревая их.
Он поднимает глаза к небу:
– Молю тебя, Господи, обрати свой взор на нужду нашу…
Я тоже поднимаю глаза к небу и наблюдаю за тем, как плывут пурпурно-серые облака. Он все молится и молится. Наконец, он прерывает молитву, чтобы сказать:
– Мы должны соединить наши ладони в молитве.
Я отмахиваюсь, потому что считаю, что от молитв уже пора перейти к делу. Считаю, что нужно составить план действий, а не молиться. И вообще, сегодня я сердита на Бога и вспоминаю, что папа не верил в его существование, да и мама сильно сомневалась.