Кейт Эллиот – Золотой ключ. Том 1 (страница 2)

Через сутки после смерти матери Алессио I издал указ: отныне все Грихальва находятся под защитой герцогов Тайра-Вирте. Увы, охранная грамота не защитила их от толпы, собравшейся на похороны любимой герцогини и доведенной подстрекателями до неистовства. Прежде чем шагаррскому полку удалось восстановить в городе порядок, многие погибли, в том числе Маргатта Грихальво Хроники утверждают, что в ту ночь был до полусмерти избит Лирансо Грихольва, и увечья не позволили ему закончить картину.

Он был чи'патро, сын Лариссы Грихальво; есть основания полагать, что он изображен на описанной выше миниатюре. Лиронсо можно найти также на одной из фресок Собора Сияющих Образов — Катедраль Имагос Брийантос; его легко узнать по кисти. Торчащей из кармана, и Чиеве до'Орро. Золотому Ключу, на шее.

Причиной создания этого воинственного автопортрета стала обострившаяся вражда между семьями Серрано и Грихальва Верховный иллюстратор изобразил себя при всех церемониальных регалиях; на коричневой мантии вышито золотом перо — фамильный герб Серрано; ноги попирают расколотые плиты с розетками Грихальва Скептики полагают, что таланты не передаются из поколения в поколение, и природа, рождая гениев, отыгрывается на их потомках Имеется немало тому подтверждений, но хватает и доказательств обратного: в музыке (род Баков в течение двух веков дарил миру выдающихся композиторов), медицине (потомки до'Майо) и литературе (Дума-отец, двое его сыновей и пять внучек). Серрано были верны живописи больше века. И все-таки род Грихальва уникален, поскольку мало кто из его мужчин не обладал талантом художника.

Брачные узы Грихольво и чи'потрос (поскольку больше никто не видел в этих девушках невест, а в юношах — женихов) доли страшный и загадочный результат: почти половина мужчин во втором поколении оказались стерильными. Многие винили в этом инбридинг, кровосмешение, иные нерро лингву, но истинной причины не знал никто.

Обычай дарить невесте портрет жениха возник в 875 году. Он-то и послужил фундаментом для растущего авторитета и везения Серрано. Хотя идея документальной живописи, то есть регистрации событий государственной значимости посредством изобразительных приемов, принадлежит Лирансо Грихальве. Именно благодаря ему живопись в сочетании с общепринятой иконографией со временем вытеснила письменные официальные свидетельства

На этих трех картинах, созданных всего лишь за тридцать лет, можно увидеть эволюцию документальной живописи и неразрывно связанного с ней символизма. Сюжет “Женитьбы” совершенно очарователен благодаря своей простоте, но и она не обошлась без символов. Букет в руках невесты означает традиционно добрые пожелания (розы — Любовь, плющ — Верность, чертополох — Сыновья). О том, что свадьба красавца Алессио и прелестной Эльсевы равносильна заключению союза между Тайра-Вирте и Эллеоном, свидетельствуют соединенные гербы этих стран, изящно вышитые золотом на занавесе, перед которым стоят молодожены.

Кажущейся безыскусностью эта работа контрастирует с “Помолвкой”, исполненной глубокого смысла. На платье невесты вышиты эмблемы ее рода — белые хризантемы (слова “верро” — правда и “Воррива” созвучны). Она приближается к Хоао, сыну Алессио и Эльсевы, по широкой лужайке; зеленая трава — это Покорность, а золотые розы — Совершенство; они распускаются рядом с цветами лимона, символом Неизбывной Любви. Хоао, стоя на мраморной лестнице и улыбаясь суженой, протягивает букетик цветов Но помолвка Хооо и Майари — это еще и выгодная сделка, потому на заднем плане изображен Кастейо Варрива, а под его стенами через кукурузное поле (кукуруза — символ Богатство) идет караван.

Увы, счастливый брак Хоао и Майари оказался недолговечным. Несколько лет спустя этот же мастер, Иберро Грихальва, написал “Смерть Хоао” Если верить легенде, создавая две первые картины, он разбавлял краски слезами радости, и слезами горя — когда писал третью. Ибо он любил молодого герцога как родного брата.

Мало-помалу документальная живопись взяла верх над деловыми бумагами. Нередко случалось, когда один и тот же договор, написанный на разных языках, каждая из сторон понимала по-своему, но язык картины исключает разные толкования. Художники стали не только регистрировать браки, рождения и смерти, но и оформлять торговые сделки, завещания, дарственные и тому подобное.

Традиции живописи Тайра-Вирте славились своей живучестью, это была единственная страна, не испытывавшая в ту пору недостатка в иллюстраторах. Им приходилось трудиться не покладая рук, чтобы обеспечить всех желающих документами и копиями. За последние пятьдесят лет Грихальва и Серрано — семейные артели художников — снискали мировую известность.

Без их содействия не обходился ни купец, ни чиновник, ни государственный деятель.

ГАЛИЕРРА 943

Сарио Грихальва тотчас понял, что с ней происходит. Догадался, куда ее занесло, хоть она и оставалась рядом с ним физически. Ему был знаком и этот неподвижный, невидящий взор, и окаменевшие черты лица. Выражение обреченности… Он знал это по собственным ощущениям. Да и как не знать, ведь он тоже из тех, кого многие считают жертвой. Но сам он такие вот уходы связывал с подъемом творческих сил, вдохновением. Как не походили его высказывания на отзывы других, в том числе и муалимов — наставников, помыкающих им в ученических мастерских.

До чего же мелочный народ.., даже Одаренные. Они говорят о таких вещах, как способности, вдохновение, призвание. И даже упоминают о силе. Но что они в этом смыслят?

А он понимает. Да и как иначе?! Ведь это все — в нем.

— Ведра, — сказал он.

Зачарованная картиной, возникшей перед ее внутренним взором, она не ответила. Даже не шелохнулась.

— Ведра, — повторил он громче. И вновь не дождался отклика.

— Сааведра!

Она вздрогнула. Глаза были черным-черны. Помаленьку мгла съежилась и уступила другому цвету, прозрачно-серому, без малейшей мути, без слабейшего оттенка, без единого вкрапления пигмента на радужках. Этим и была она приметна помимо всего прочего. Серые очи Грихальва. Необыкновенные очи тза'абов, предков. А Сарио Грихальву природа наделила обликом попроще: карие глаза, темно-каштановые волосы, смуглая кожа пустынника. Ничего впечатляющего. Ровным счетом ничегощеньки.

Но это — если смотреть извне. А изнутри никому, кроме самого Сарио, не взглянуть. Для чужих глаз его душа — потемки, если что и можно уловить в глазах, то это лишь тонкий лучик целеустремленности, а может, лампадка задумчивости и отрешенности.

Он окинул взглядом Сааведру. Она и летами старше, и ростом выше, а вот сейчас сгорбилась меж колонн на скамье, точно просительница или служанка. Всем своим видом предлагает главную роль в этой сцене, и уж его дело — принять, не принять…

Ее лицо в снопе утренних лучей повернуто к точному раскладу светотени на грубой крапчатой бумаге, распяленной на доске. К умелым и красивым рукам художника. Левая машинально отбросила с глаз нечесаную черную прядь. Серые глаза остановились на Сарио, мозг зафиксировал присутствие постороннего, а когда опознал, голос откликнулся. Неужто стоило ради этого вырывать сознание из безбрежных просторов иного мира, тащить его вспять по пути, озаренному Луса до'Орро?

— Подожди… — прозвучало раздраженно и властно. Теперь он — слуга, он — проситель. Все они, Грихальва, слуги. И просто одаренные, и Одаренные с большой буквы.

— Подожди, — повторила она мягче, словно умоляя понять и простить, но в мольбе этой присутствовал оттенок нетерпения.

И лихорадочно забегал по бумаге уголек.

Он понял. Ибо сочувствовал ей, сопереживал, не кривя душой даже перед самим собою. И тоже, хоть и по другим причинам, испытывал нетерпение. Нетерпение и обиду. С какой это стати он должен ждать? Или она надеется стать Одаренной? Или у нее есть шанс когда-нибудь сравняться с ним?

И он решительно ответил:

— Некогда, Ведра. Надо идти, если хотим успеть.

Воцарилась тишина. Только грубая бумага шуршала под угольком.

— Ведра…

— Мне нужно доделать.

И — невысказанное: “Пока оно живо, пока свежо, пока я вижу”. Все ясно, но нельзя же потакать.

— Пора идти.

— Еще одну секундочку… Моментита, граццо.

Точные штрихи, выверенные, экономные движения и ни капли позерства. Он всегда с восхищением следил за ее работой. Мало ли кругом девушек, которые оттачивают технику не покладая рук! Мало ли усердных и дотошных юношей, по крупицам собирающих драгоценные навыки! Но куда им до Сааведры?! Она лучше всех знает, что делать. Любой из самых элементарных приемов Сааведры и Сарио для кого-то — целая наука, а для них самих — это чуть ли не врожденная, но едва осознаваемая способность. Как дыхание.

Да, как и Сарио, Сааведра видит. Доподлинно видит этот свет, эти образы, мысленно доводя их до совершенства, и остается лишь стремительным рывком вызволить их из небытия и мгновенными штрихами запечатлеть на бумаге.

Луса до'Орро, Золотой Свет, проницающий истину.

А он смотрел глазами сурового критика. И казался себе при этом муалимом рядом со студенткой, учителем рядом с эстудо. Но ей нет дела до Сарио, она творит для себя, ни для кого больше. Ее свобода созидания, естественность самовыражения ничуть не ограничены волей семьи или требованиями муалимов.