Кейт Аткинсон – Храмы веселья (страница 2)
Литературная карьера англичанки Кейт Аткинсон вычертила довольно необычный зигзаг: начав с «просто романов», писательница переместилась в нишу детектива, добилась там колоссального успеха, а затем, не моргнув глазом, вновь вернулась к «просто романам».
Жила-была в ревущие двадцатые ирландская владелица лондонских ночных клубов Кейт Мейрик. За тринадцать лет оглушительной карьеры она заработала и потратила целое состояние, отсидела пять (коротких) тюремных сроков и стала прообразом мамаши Мейфилд из «Возвращения в Брайдсхед» Ивлина Во. Самой известной площадкой Мейрик был «Клуб 43» на Джерард-стрит в Сохо. Судьи называли ее заведения «пляшущими преисподними и сточными канавами аморальности», но для истории они оказались олицетворениями Века джаза.
У Кейт Аткинсон лондонская «королева ночных клубов» предстает под именем Нелли Кокер; ей помогает вести дела сын, только что вернувшийся с полей Первой мировой. Нелли оказывается втянута в полицейское расследование: племянница одной библиотекарши и военной медсестры пропала без вести, и путь ее обрывается как раз в Сохо, в одном из местных ночных клубов; причем это далеко не единственное исчезновение. Расследует их инспектор по фамилии Фробишер, походящий одновременно на Мегрэ и Порфирия Петровича.
Утром ранним, вечерами
Весело нам!
Шиш в кармане, но ведь правда —
Весело нам?
1926
Холлоуэй
– Там кого-то вешают? – нетерпеливо спросил мальчик-газетчик, не обращаясь ни к кому в особенности.
Тринадцатилетний, он не вышел ростом и сейчас подпрыгивал, пытаясь получше разглядеть, что за театральное действо происходит у ворот. Едва рассвело, небо было еще совсем темное, но это не помешало пестрой толпе из очень разных людей собраться у тюрьмы Холлоуэй. Половина толпы встала рано, другая же половина, похоже, еще и не ложилась.
Многие пришли в вечерних нарядах – мужчины в смокингах или фраках, женщины мерзли в легких шелковых платьях с голой спиной под меховыми манто. Мальчик ощущал застарелые миазмы алкоголя, духов и табака. «Фраера», – подумал он. Его удивило, что они стояли бок о бок с фонарщиками, молочниками и фабричными рабочими ранней смены, не говоря уж о всяком сброде и зеваках, которых всегда привлекает возможность поглазеть, даже неведомо на что. Себя мальчик к последним не причислял. Он лишь с любопытством наблюдал со стороны причуды рода человеческого.
– Ну так что, вешают? – не отставал он, дергая за рукав ближайшего фраера – крупного краснолицего мужчину с едкой сигарой в зубах и открытой бутылкой шампанского в руке.
Должно быть, вечер тот начал в безупречном виде, но сейчас крахмальная манишка была усеяна пятнами еды, а блестящие лакированные штиблеты забрызганы рвотой. Увядшая от ночных излишеств красная гвоздика поникла в петлице.
– Отнюдь нет, – откликнулся фраер, добродушно покачиваясь. – Радостное событие. Мамашу Кокер выпускают.
Мальчик подумал, что «Мамаша Кокер» звучит как персонаж детской считалочки.
С другого бока от него стояла женщина в унылом габардиновом пальто, держа перед собой картонку, как щит. Мальчику пришлось вытянуть шею, чтобы прочесть написанное. В картонку было яростно вцарапано карандашом: «Труды праведного – к жизни, успех нечестивого – ко греху. Притчи 10: 16». Мальчик беззвучно шевелил губами, но даже не пытался осмыслить эти слова. Десять лет подряд его насильно таскали в воскресную школу, но он умудрился пропустить мимо ушей почти все, что касалось грехов.
– За ваше превосходнейшее здоровье, мадам, – бодро провозгласил фраер, отсалютовал бутылкой женщине в унылом пальто и приложился к горлышку; она мрачно зыркнула на него и буркнула что-то про Содом и Гоморру.
Мальчик протиснулся в первые ряды, откуда было хорошо видно внушительные ворота – деревянные с железными заклепками, больше подходящие средневековой крепости, чем женской тюрьме. Будь мальчиков трое, встань они друг другу на плечи, как китайские акробаты (он видел таких в «Ипподроме»), тот, что сверху, может, и дотянулся бы до верхней арки ворот. Тюрьма Холлоуэй будоражила воображение мальчика. Он представлял себе, как за толстыми каменными стенами томятся прелестные беспомощные девушки в ожидании спасителя – в первую очередь его самого.
Стремясь запечатлеть волнующее событие, рядом суетился фотограф из «Эмпайр ньюс» – его выдавала карточка, лихо заткнутая за ленту шляпы. Мальчик ощутил родство душ – как-никак они оба сотрудники индустрии новостей. Фотограф снимал групповой портрет нескольких «светских прелестниц». О таких мальчик был наслышан, поскольку не ленился полистать «Татлер» и «Байстэндер», разнося их по почтовым ящикам.
Прелестницы – редкие птицы в этих краях – позировали перед воротами тюрьмы. Трое старших, на вид лет двадцати, кутались в роскошные меха, спасаясь от утреннего холода. Четвертая, слишком юная для прелестницы, была в шерстяном школьном пальто. Все четверо застыли в изящных позах, будто сошли с гравюры, запечатлевшей последние моды. Видно было, что восхищенный взгляд объектива им не в новинку. Мальчика сразила страсть. Женская красота легко обезоруживала его.
Фотограф выкопал в недрах кармана блокнот и записал имена девушек, чтобы назавтра не ошибиться в подписях. Нелли Кокер чем-то держала редактора, отвечающего за фото. Видно, за ним водятся грешки, предположил фотограф.
– Эй, там! – крикнул он кому-то вне поля зрения. – Рамзи, давай сюда! Вставай рядом с сестрами!
Появился юноша, и его поставили в общую кучку. Он явно не желал фотографироваться, но для вспышки вовремя изобразил на лице оскал.
Затем безо всяких фанфар отворилась небольшая дверца в огромных тюремных воротах и вышла малорослая, похожая на сову женщина, щурясь от надвигающегося света свободы. Толпа, особенно представители «чистой публики», разразилась приветствиями: «Даёшь, мамаша!» и «Нелли, ура!» Впрочем, мальчик расслышал и выкрик «Иезавель!» откуда-то из середины толпы – возможно, со стороны унылого габардина.
Нелли Кокер выглядела вяло и совсем не походила на библейских иезавелей, как их представлял себе мальчик. С огромным букетом белых лилий и розовых роз, который ей тут же всучили, она казалась совсем маленькой. Одна из прелестниц держала наготове большую меховую шубу и набросила ее на плечи освобожденной арестантки, будто сбивая пламя. Мальчику это напомнило, как мать проделала то же самое с младшей сестренкой, когда та еще младенцем свалилась на каминную решетку и подол платьица занялся. Обе уцелели, остались только небольшие шрамы.
Прелестницы столпились вокруг женщины – их матери, как догадался мальчик, – целовали и обнимали ее. Младшая жалась к ней, явно переигрывая, на его взгляд. Мальчик был знатоком театрального искусства: маршруты разноски газет пролегали мимо служебных входов всех театров Вест-Энда. В «Паласе» вахтер служебного входа, бодрый ветеран Соммы, бесплатно пропускал его на галерку во время дневных спектаклей. Мальчик уже пять раз посмотрел «Нет, нет, Нанетт» и был по уши влюблен в Бинни Хейл, очаровательную звезду шоу. Он знал наизусть все слова песен «Чай для двоих» и «Я хочу счастья»[1] и готов был их спеть, если попросят. Особенно ему врезалась в память сцена, где кордебалет и сама Бинни (мальчик решил, что после стольких встреч имеет право называть ее запросто) появлялись на сцене в купальных костюмах. Зрелище было будоражаще скандальным, и у него всякий раз чуть глаза на лоб не лезли.
Правда, за бесплатный проход приходилось расплачиваться, слушая бесконечные военные байки привратника и восхищаясь его коллекцией шрамов. Когда началась война, мальчику был всего год, и она, как и грех, пока была для него пустым звуком.
На Рамзи, младшего из двух сыновей Нелли, перевалили бремя врученного матери букета, и фотограф подловил его с цветами в руках, будто краснеющую невесту. К вящему неудовольствию сестер (да и самого Рамзи), именно этот снимок назавтра украсил газету под заголовком «СЫН СКАНДАЛЬНО ИЗВЕСТНОЙ СОДЕРЖАТЕЛЬНИЦЫ НОЧНЫХ КЛУБОВ СОХО НЕЛЛИ КОКЕР ВСТРЕЧАЕТ МАТЬ ИЗ ТЮРЬМЫ». Рамзи мечтал прославиться собственными силами, а не быть придатком к славе матери. От запаха цветов его пробрало на чих – «чхи-чхи-чхи», раз за разом, – и мальчик-газетчик расслышал реплику Нелли: «Господи боже, Рамзи, да возьми ты себя в руки». Моя бы ровно то же самое сказала, подумал мальчик.
– Мам, поедем домой, – сказала одна из сонма прелестниц.
– Нет, – решительно возразила Нелли Кокер. – Едем в «Аметист». Отпразднуем.
Капитан твердо взялся за штурвал.
Толпа начала рассасываться, и мальчик-газетчик двинулся своим путем, воодушевленный тем, что стал свидетелем исторического события. Тут он вспомнил о припрятанном с утра сморщенном яблоке. Вытащил его из кармана и смачно захрустел, совсем как лошадь. Яблоко было восхитительно сладкое.
Фраер с сигарой заметил мальчика и сказал: «Знатное шоу, а?» – словно и впрямь интересовался его мнением, а потом отвесил дружелюбную заушину и наградил шестипенсовиком. Мальчик весело поскакал прочь.
Удаляясь, он услышал, как кто-то в толпе закричал: «Держи вора!» Впрочем, этот термин годился для любого из присутствующих, кроме разве что одного человека, который наблюдал с безопасного расстояния из окна неприметного автомобиля. То был старший инспектор Джон Фробишер – «Фробишер из Скотленд-Ярда», как называли его в журнале «Джон Буль», хотя и не совсем точно, поскольку сейчас инспектора временно прикомандировали к участку на Боу-стрит в Ковент-Гардене с задачей «перетряхнуть их немножко». Ни для кого не было секретом, что в участке процветает коррупция, и Фробишеру поручили выявить паршивых овец.