Кевин Андерсон – Крестовый поход машин (страница 72)
Но прежде чем Ксавьер успел закончить фразу, Окта вскрикнула.
– Вот и наступила последняя схватка, – акушерка поспешила к кровати, – пора тужиться.
Ксавьер понял, что разговор окончен.
Двадцать минут спустя он уже держал на руках свою третью дочь, завернутую в одеяльце. Окта уже выбрала имя, когда Ксавьер был еще на Иксе, и имя понравилось ему.
– Добро пожаловать в мир, Вандра, – сказал он, чувствуя наконец, что живет не напрасно.
В своем обширном поместье Манион Батлер всегда разводил оливковые рощи и виноградники, а в промежутках между военными экспедициями к нему присоединялся и Ксавьер, который с удовольствием чувствовал себя помещиком, подобно римским офицерам в промежутках между нескончаемыми войнами. Он получал истинное удовольствие от пребывания дома, от близости семьи, забывая о злых мыслящих машинах и ужасах джихада… хотя бы на короткое время.
Ксавьер всегда следил, чтобы хватало рабочих рук для обработки земли на склонах холмов, чтобы посадки приносили доход, как прибыльные и успешные предприятия; но он и сам любил, когда руки испачканы землей, любил солнце, обжигающее согнутую спину, любил даже пот, заливавший глаза. Короче, он любил простой крестьянский труд. Когда-то давно Серена тоже любила работать в саду, ухаживая за своими цветами, и теперь он хорошо понимал, какая сила тянула ее к земле и растениям. Он чувствовал чистоту цели, не замутненной политическими расчетами, изменами или личными неурядицами. Здесь он должен был думать лишь о плодородной почве и свежем запахе трав.
Среди серо-зеленых листьев оливковых деревьев летали черные дрозды, склевывая ягоды, не сорванные сборщиками. У каждого края рядов виноградных лоз стояли клумбы с яркими желто-оранжевыми ноготками. Ксавьер шел по узкому, ограниченному листьями проходу, голова его находилась вровень с переплетенными лозами, вившимися вокруг столбиков.
Как и ожидал Ксавьер, он нашел своего тестя за работой на винограде, отлично вызревавшем в сухом теплом климате. Волосы старого Маниона стали белее снега, некогда полное лицо исхудало, но в глазах появилось умиротворение, которого бывший вице-король не знал, служа парламенту Лиги.
– Нет никакой нужды считать каждую ягодку, Манион, – насмешливо произнес Ксавьер и пошел вдоль ряда. Листья касались его рукавов, как руки людей из восторженной толпы, встречающей героя после удачного похода.
Манион посмотрел вверх и сдвинул на затылок соломенную шляпу, защищавшую от нестерпимой жары.
– Только благодаря моему уходу и заботе наши семейные вина самые лучшие среди всех вин Лиги. Боюсь, что в этом году «Дзинанье» будет слабовато – слишком много воды на этом участке, но «Божэ» будет превосходным.
Ксавьер остановился рядом с ним и посмотрел на гроздья.
– Ну тогда я помогу тебе собрать урожай, уж коль мы оба убеждены, что он действительно хорош.
Вдоль рядов винограда ходили работники, мотыгами и граблями убирая вылезающие сорняки. Каждый год, когда поспевал виноград, толпы салузанских рабочих принимались круглосуточно трудиться на виноградниках, снося тяжелые корзины с ягодами на винный завод, расположенный позади главного дома. Ксавьеру удалось поучаствовать в этом лихорадочном сборе урожая только три раза за последние десять лет, и ему очень нравилось это занятие.
Ему хотелось бывать дома чаще, но его профессия – находиться в космосе и сражаться с мыслящими машинами.
– Как поживает моя самая маленькая внучка?
– У тебя будет масса времени самому с ней повозиться. Через неделю я снова улетаю к флоту и очень рассчитываю, что ты поможешь Окте. У нее, как у молодой матери, дел невпроворот.
– Ты уверен, что от моей неуклюжей помощи не станет больше проблем?
Ксавьер рассмеялся.
– Ты был вице-королем и знаешь по крайней мере, как делегировать ответственность. Позаботься, чтобы Роэлла и Омилия помогали матери.
Щурясь от яркого салузанского солнца, Ксавьер тяжело вздохнул. Груз прожитых лет невыносимо давил на плечи. До приезда домой он успел побывать у Эмиля Тантора, который был рад разделить свое одиночество с невесткой Шилой и ее тремя детьми.
Хотя Ксавьер имел семью и был окружен любовью, он остро чувствовал, что в жизни упустил что-то очень важное. Окта была спокойной и сильной женщиной, настоящей гаванью, защитой от превратностей бурной военной жизни. Он любил ее, в этом не было никаких сомнений, хотя он помнил и не мог забыть ту пламенную и безоглядную страсть, которая связывала его с Сереной, пусть и так недолго. Они были тогда молоды, романтичны и не могли даже представить себе трагедию, которая обрушилась на них, как метеор с ясного неба.
Ксавьер уже перестал жалеть об утрате Серены – их пути разошлись давно, – но не мог не жалеть о переменах, которые произошли с ним самим.
– Манион, – спросил он вдруг совершенно бесстрастным голосом, – как случилось, что я так очерствел?
– Дай мне подумать, – отозвался бывший вице-король.
Ксавьера между тем одолевали тревожные и неприятные мысли. Тот молодой оптимист, каким он когда-то был, теперь казался ему абсолютно чужим человеком. Он думал о трудных заданиях, которые он выполнял во имя торжества джихада, и все равно не мог примириться с этой страшной переменой.
Наконец Манион начал отвечать. Сознавая важность вопроса, он говорил с такой же серьезностью, с какой выступал перед представителями Лиги:
– Жестким тебя сделала война, Ксавьер. Она изменила всех нас. Некоторых она сломала, некоторых – таких, как ты, – закалила.
– Я боюсь, что моя сила как раз и есть моя слабость. – Ксавьер смотрел сквозь заросли винограда, но видел лишь свои бесчисленные походы, космические сражения, искореженных роботов, убитых и искалеченных людей – жертв бесчисленных боен, устроенных мыслящими машинами.
– Отчего же?
– Я видел, на что способен Омниус, и всю свою жизнь посвятил одной цели – любой ценой не допустить победы машин. – Он снова вздохнул. – Именно таким путем хотел я выразить любовь к моей семье: защищая ее. Как это ни печально, но моя любовь выразилась в том, что я почти никогда не бываю дома.
– Если бы ты не стал этого делать, Ксавьер, мы давно были бы рабами всемирного разума. Окта хорошо это понимает, как и я, и твои дочери. Так что пусть эта мысль не слишком сильно давит тебе на плечи.
Ксавьер подавил вздох.
– Я знаю, что ты прав, Манион, но я не хочу, чтобы моя беспощадная решимость победить стоила мне моей человеческой сути. – Он испытующе посмотрел в глаза тестю. – Если люди, подобно мне, станут похожими на машины, то это будет означать полный провал джихада.
Даже после многих столетий опытов с различными человеческими объектами у Эразма не иссякали новые идеи. Очень много было способов тестировать этот интереснейший биологический вид. И теперь, когда он смотрел на мир глазами своего воспитанника Гильбертуса Альбанса, открывшиеся возможности казались независимому роботу свежими и интригующими.
Робот стоял в своих алых одеждах, отороченных золотистым мехом. Это стильно и впечатляет, думал он. Лицо из флоуметалла было отполировано до такого блеска, что в нем, словно в зеркале, отражалось красноватое солнце Коррина.
Юный Гильбертус тоже был безукоризненно одет, роботы-лакеи без устали мыли, отскребали и лелеяли мальчика. Несмотря на два года непрерывного обучения и подготовки, мальчишка оставался диким зверенышем, который то и дело буйно восставал против дисциплины. Но Эразм рассчитывал, что со временем ему удастся преодолеть этот изъян.
Они вдвоем стояли снаружи ограды запертого загона для рабов и тестировали людей. Многие представители этих рабов находились на низшем уровне социального порядка, мало отличаясь от животных. Они принадлежали к тому слою, из которого Эразм в свое время, два года назад, извлек Гильбертуса. Но были и другие люди – более хорошо обученные, образованные слуги, ремесленники и повара, которые работали на вилле Эразма.
Глядя в широко открытые невинные глаза мальчика, Эразм не мог понять, помнит ли Гильбертус свое жалкое и мучительное пребывание в грязи рабского барака, или он просто выбросил из памяти всякое воспоминание, научившись организовывать свои умственные способности так, как учил его робот-наставник.
Сейчас им предстояло провести последний эксперимент, и мальчик с любопытством взирал на отобранную группу; люди тоже смотрели, не скрывая тревоги и страха, на робота и мальчишку. Сенсоры независимого робота уловили присутствие в воздухе испарений пота, учащенное сердцебиение рабов и другие явные признаки нарастающего стресса. Почему они так сильно нервничают? Эразм желал бы проводить эксперимент в чистых условиях, но его пленники слишком сильно его боялись. Они были уверены, что независимый робот собирается причинить им какое-то зло, а Эразм не мог обмануть их так, чтобы отвлечь от страха.
Он не трудился скрывать довольную улыбку. В конце концов, они были правы в своем недоверии и страхе.
Стоявший рядом мальчик ничем не проявлял своего любопытства и просто молча наблюдал. Это был один из первых уроков, преподанных ему Эразмом. Несмотря на все усилия Эразма, Гильбертус Альбанс по-прежнему отличался весьма скудными познаниями. У него была столь малая база данных, что было бы совершенно бесполезным задавать ему бесконечную последовательность выбранных наугад вопросов. Поэтому мыслящая машина учила его в логической последовательной манере, выстраивая факты, вытекающие один из другого.