Кэтрин Уэбб – Наследство (страница 79)

Я допила кофе, прежде чем снова заговорить. И не заметила повисшего молчания. Динни смотрит на меня, постукивает большим пальцем по щиколотке, ждет. Ждет моей реакции, догадываюсь я. Глаза настороженно блестят.

— Знаешь, ведь вся эта история не забылась… Его родителям до сих пор больно. И нашей семье…

— Ты думаешь, я ее забыл? Или моя семья? Мне пришлось жить с ним бок о бок, каждый день, мучая себя вопросом, как все было бы, если бы я сам попробовал его оживить, чуть пораньше… Если бы мы все-таки отвезли его в больницу.

— Но вы нам ничего не рассказали. Так и держали его у себя…

— Не держали. Мы за ним ухаживали.

— Вы держали его и позволили его семье, его родителям думать, что он умер! Ты позволил Бет и мне думать, что он умер…

— Нет, я понятия не имел, о чем думали вы с Бет! Откуда я мог это знать? Вы сбежали, забыла? Вы сбежали и умыли руки! Вы ни разу даже не зашли узнать, что было после! Вы бросили меня с ним, а я… мы… сделали то, что нам показалось самым правильным.

На это мне нечего возразить.

— Мне было восемь лет…

— Ну, а мне двенадцать, тоже ребенок, а я был вынужден заставить своих родителей думать, что это я чуть не убил другого мальчика. Что это я нанес другому мальчику тяжелое увечье, повредив ему мозг! По крайней мере, мне казалось, что я выполнил свой долг. Сделал то, что мне казалось самым правильным. К тому времени, как до меня дошло, что вы никогда не придете, было слишком поздно что-то менять. Думаешь, все это время мне было очень весело?

У меня кровь отливает от лица, когда я слышу это. Я был вынужден заставить их думать… Воспоминание пробивается сквозь заслон в голове. Генри нагибается, смотрит на землю, подбирает камни, четыре, пять камней. У меня вода в глазах и в ухе, из-за этого неясный гул искажает голоса: Генри, дразнит Динни, выкрикивает обидные клички. Бет тонким голосом кричит: Перестань! Уходи! Генри, не надо! Генри продолжает: Сброд! Быдло! Поганый цыган! Бродяга! Грязная свинья! Выкрикивая, он бросает камни, замахиваясь от плеча так, как учатся бросать в школе все мальчишки, а девчонки никогда не могут. Каждый такой бросок мог бы отправить крикетный мяч далеко и точно в цель. Вспоминаю, как вскрикнул Динни, когда один камень попал в него, как схватился за плечо, морщась от боли. Я вспоминаю, что произошло. И вижу Бет, как она стояла в дверях, крича нам вслед. Вижу ужас на ее лице. Нет!

— Мне нужно идти, — шепчу я и, пошатываясь, встаю.

— Эрика, обожди…

— Нет! Я должна идти!

Как же мне скверно. Столько всего накопилось в душе и требует выхода. Я спешу, оступаясь, несусь к дому. Врываюсь в холодный туалет под лестницей — в нем от соприкосновения с ледяным сиденьем унитаза сводит ноги. Падаю на колени, меня рвет. Горло саднит, вокруг зловоние, но почему-то я чувствую облегчение. Я заслужила наказание. Мне кажется, что это и есть начало справедливого возмездия. Теперь я знаю, что изводило Бет все эти годы. Теперь я знаю, почему она так себя мучила, за что себя карала. Ополоснув лицо, я пытаюсь отдышаться, твердо встать на ногах. И холодею от страха — мне кажется, я знаю, какую кару она может определить для себя сегодня.

— Бет! — зову я, закашливаясь от боли в горле. — Бет, да где же ты? Мне надо тебе кое-что сказать!

На подкашивающихся ногах я обегаю одну за другой все комнаты первого этажа. Сердце трепыхается, голова идет кругом.

— Бет! — Я повышаю голос, почти кричу.

Несусь вверх по лестнице, заглядываю в ванную, мчусь по коридору к комнате Бет. Дверь закрыта, и я налегаю на нее всем своим весом. Внутри темно, шторы задернуты. И прямо передо мной то, чего я так боялась, что с ужасом представляла себе.

— Нет! — Я бросаюсь в темную комнату.

Моя сестра сидит на полу, ее лицо от меня отвернуто. В хрупкой руке зажаты ножницы с длинными лезвиями, вокруг растеклась темная лужа.

— Бет, как же это… — шепчу я.

В легких у меня не осталось воздуха, в моих венах не осталось крови. Я опускаюсь на колени, поднимаю ее, она нереально легкая, бесплотная. На мгновение я замираю, отупев от боли, и тут Бет поднимает ко мне лицо — глаза открыты, она смотрит на меня, и я от облегчения смеюсь.

— Эрика? — Голос у нее совсем слабый.

— О, Бет! Что ты наделала? — Я отбрасываю волосы с ее лица, и только тут до меня доходит. Она их отрезала, отхватила напрочь. Темная лужа на полу — ее отрезанные длинные волосы. Без них она кажется совсем девочкой, маленькой и беззащитной. — Твои волосы! — реву я, а потом снова хохочу и целую ее лицо. Она не навредила себе, крови нет.

— Я никогда бы этого не сделала… Я хотела, но… Эдди…

— Ты не хотела это сделать! Ты не хочешь это сделать! Всерьез не собиралась, я знаю… — сбивчиво повторяю я. Я тяну ее за руки, слегка встряхиваю.

— Собиралась! На самом деле! — возражает она раздраженно, и мне кажется, что, будь у нее силы, она вырвалась бы из моих рук. — Зачем ты заставила его все тебе рассказать? Почему не послушала меня?

— Потому что это должно было случиться. И случилось. Но послушай ты меня, Бет, ты слышишь? Это важно. — Я поднимаю взгляд, замечаю свое отражение в зеркале на туалетном столике. Бледная, словно привидение. Но в моих глазах — я это вижу — правда, готовая вырваться на волю. Я делаю глубокий вдох. — Бет, Генри не умер. Гарри — это Генри! Это правда! Динни мне все рассказал… Он не умер тогда. Они его отвезли к своему другу, чтобы оказать первую помощь, а потом много лет возили по разным лагерям. Вот почему его так и не смогли найти…

— Что? — выдыхает Бет. Она глядит на меня, как змея, готовящаяся к нападению.

— Гарри — тот самый Гарри, с которым твой сын провел всю рождественскую неделю, — это наш кузен Генри.

Господи, как же я хочу поскорее снять с нее груз, я хочу ее исцелить! В наступившей тишине я слышу ее дыхание. Легкое трепетание воздуха, исходящее от нее.

— Это неправда, — слышен шепот.

— Правда, Бет. Чистая правда. Я в это верю. Динни никому не сказал, что там случилось, вот Микки и подумал, что это дело рук Динни, и они побоялись, что его будут судить, заберут из семьи…

— Нет, нет, нет! Все это полный бред! Я убила его, Рик. — Ее голос то повышается до отчаянного вопля, то затухает. — Я его убила.

Бет повторяет это уже тише, спокойнее, словно испытывает облегчение от того, что эти слова наконец вырвались наружу.

— Нет, ты не делала этого, — настаиваю я.

— Но… я бросила камень… он оказался таким тяжелым! Я бы ни за что не сумела такой бросить! Даже Генри не стал бы бросать такой большой. Но он меня вывел из себя! Он так меня разозлил, я просто хотела его остановить! Он так высоко полетел, — снова шепчет она.

Теперь я все вижу. Наконец, наконец. Как все это было. Девочек не учат бросать камни как надо. Она вложила в бросок всю силу, но слишком быстро выпустила камень из руки, и он взлетел слишком высоко. Мы не смогли проследить за его полетом в ослепительном летнем небе. Генри уже дразнил ее, высмеивал ее неуклюжий бросок. Он уже хихикал, когда камень вернулся, упал сверху и ударил его по голове с ужасным, нехорошим звуком. Громким и нехорошим. По этому звуку мы в то же мгновение поняли, что произошло нечто ужасное, хотя и ни разу не слышали его раньше. Звук пробиваемой плоти, удар камня о кость. Даже сейчас меня начинает мутить при воспоминании об этом звуке. Будто только сейчас я слышу его впервые, и только сейчас все во мне восстает против того, что произошло. А потом вся эта кровь и его остекленевший взгляд, и я отчаянно пытаюсь выбраться из воды, и мы бежим прочь. Все фрагменты картины собрались, и я помню. Наконец.

— Так я его не убила? — шепотом спрашивает Бет, впиваясь глазами мне в лицо, пытаясь прочитать по нему, правду ли я сказала.

Я мотаю головой, улыбаюсь ей:

— Нет. Ты его не убивала.

На лице Бет проступает облегчение, медленно, неуверенно, она словно не решается мне поверить. Я крепко ее обнимаю и чувствую, что она тихо плачет.

Позже я отправляюсь в лагерь. Уже день, солнце пробивается сквозь туманную дымку. Появляются первые проблески неба — прозрачные, ослепительные клочки, — и я чувствую, как что-то вливается в меня, переполняет. Это странное чувство, оно может превратиться во что угодно. Может стать радостью. Возможно. Я присаживаюсь рядом с Гарри на ступеньки его фургона. Спрашиваю, что он делает, и он, хотя и молча, раскрывает ладони и показывает мне. В одной руке у него маленький перочинный ножик, в другой — кусок коры, на котором нацарапаны геометрические фигуры, кривобокие, налезающие одна на другую. Сейчас Гарри кажется мне удивительным, настоящим чудом. Я пытаюсь взять его за руку, но он отодвигается, не хочет. Я не настаиваю. Это чудо. Что Генри мог вырасти и стать вот этой доброй душой. Что это? Последствия травмы или, может быть, удар Бет что-то выбил из него? Озлобленность? Детскую заносчивость, агрессивность? Все низменное, все наследство Мередит, всю ненависть, которой она его научила. Теперь он — начисто вытертая классная доска.

Не мешая ему работать, я собираю его дреды в лохматый узел на затылке, чтобы рассмотреть лицо. Я сижу, он трудится, а я гляжу ему в лицо. И медленно, постепенно проступают знакомые черты. Кое-что будто встает на место, принимает знакомую форму. Но лишь отдельные штрихи, следы. Кэлкоттовский нос, как у всех нас, с характерным сужением к переносице. Голубовато-серые глаза. Ему как будто не мешает мое внимание. Похоже, он его просто не замечает.