Кэтрин Портер – Белый конь, бледный всадник (страница 9)

– Да уж, действительно неожиданность, – сказал он, стараясь не показывать виду. – Действительно есть чему удивиться.

– И вот, сударь вы мой, – продолжал мистер Хэтч, – чем я больше раздумывал, тем сильней укреплялся, что не мешает вникнуть в эту маленькую историю. Иду потолковать со старухой. Старушонка уже никудышная, наполовину слепая, но, между прочим, совсем снарядилась ехать на первом поезде спроведать сыночка. Я ей без утайки – так и так, куда ей, ледащей, пускаться в дорогу и прочее. Так уж и быть, говорю, согласен, из чистой любезности, взять с нее на дорожные издержки, съездить к мистеру Хелтону и привезти ей все новости. Дала она для него гостинцы – рубаху, сама сшила на руках, и огромадный шведский пряник, только они у меня, должно, запропастились куда-то по пути. Ну да невелика беда, он, чай, в своем помутнении и порадоваться-то на них не сумел бы.

Мистер Томпсон выпрямился на своей колоде, повернулся и окинул мистера Хэтча взглядом.

– И как же вы намереваетесь действовать? – спросил он, сдерживаясь изо всех сил. – Вот что интересно знать.

Мистер Хэтч кое-как встал на ноги и встряхнулся.

– На случай, если выйдет небольшая стычка, у меня все предусмотрёно, – сказал он. – Взял с собой наручники, – сказал он, – но нежелательно пускать в ход силу, коли можно уладить миром. Я здесь поблизости никому ничего не рассказывал, не хотел подымать шум. Прикидывал, что мы с вами в паре совладаем с ним. – Он запустил руку в поместительный внутренний карман и вытянул их оттуда. Наручники, думал мистер Томпсон, тьфу, нечистая сила. Нагрянуть за здорово живешь в приличный семейный дом, когда вокруг на свете тишь да гладь, мутить воду, будоражить людей, размахивать у них перед носом наручниками – так, словно это в порядке вещей.

Мистер Томпсон, ощущая в голове легкий гул, тоже встал.

– Ну вот что, – произнес он твердо. – Незавидную вы себе подобрали работенку, скажу я вам, видать, совсем уже делать не черта, а теперь хочу вам дать хороший совет. Если вы вздумали, что можно явиться сюда и пакостить мистеру Хелтону, так сразу выкиньте это из головы, и чем вы скорей уберетесь от моей калитки со своей наемной колымагой, тем больше мне будет удовольствия.

Мистер Хэтч опустил один наручник в боковой карман, оставив другой болтаться снаружи. Он надвинул шляпу на глаза, и мистер Томпсон уловил в его облике отдаленное сходство с шерифом. Незаметно было, чтобы он хоть чуточку смутился или обратил хоть малейшее внимание на мистертомпсоновы слова. Он сказал:

– Одну минуточку, послушайте, никогда не поверю, что такой человек, как вы, будет препятствовать, чтобы беглого психа возвернули туда, где ему положено быть, а проще выразиться, в сумасшедший дом. Я знаю, тут есть от чего расстроиться, то-се, плюс к тому неожиданность, но, честно говоря, я рассчитывал, что вы, как солидный человек, подмогнете мне навести законный порядок. Понятно, если не у вас, то придется поискать подмогу в другом месте. Уж не знаю, как посмотрят ваши соседи, что вы укрывали у себя беглого сумасшедшего, убийцу родного брата, а потом отказались его выдать. Не чудно́ ли это будет выглядеть…

Мистер Томпсон, не дослушав даже, уже понял, что очень чудно́. Он окажется в крайне неприятном положении. Он начал:

– Не сумасшедший он больше, говорю же я вам. Мухи не обидел за девять лет. Он нам… он у нас…

Мистер Томпсон запнулся, тщетно порываясь выразить, что такое мистер Хелтон.

– Да он для нас все равно что родной, – сказал он, – опора, каких в свете нет. – Мистер Томпсон пытался нащупать какой-то выход. Это факт, что мистер Хелтон может в любую минуту свихнуться опять, а тут еще этот хмырь пойдет трепать языком по всей округе – как же быть? Жуткое положение. И выхода не придумаешь. – Сам ты псих, – взревел вдруг мистер Томпсон, – это ты сумасшедший, других здесь нет, ты психованней его в тыщу раз! Пошел отсюдова, пока я тебе самому не надел наручники и не сдал в полицию. Ты по какому праву вломился на чужую землю, – гремел мистер Томпсон. – Пшел вон, покуда по шее не накостыляли!

Он шагнул вперед; брюхан съежился, попятился назад: «Попробуй тронь, попробуй только!» – а дальше произошло то, что мистер Томпсон, сколько потом ни силился свести воедино в своем сознании, никак не мог добиться ясности. Он увидел, что брюхан держит в руке длинный охотничий нож, увидел, как из-за угла, размахивая руками, выбежал мистер Хелтон – длинная челюсть отвисла, глаза безумные. Сжав кулаки, мистер Хелтон стал между ними и вдруг замер, уставясь на брюхана белыми глазами, его долговязый костяк точно вдруг распался, он задрожал, как испуганный конь, и тогда, с ножом в одной руке, с наручниками в другой, брюхан двинулся на него. Мистер Томпсон видел, что́ сейчас совершится, видел уже, как входит лезвие ножа мистеру Хелтону в живот, он знал, что схватился за топор, выдернул его из колоды, почувствовал, как его руки заносят топор в воздух и с размаху опускают на голову мистера Хэтча тем движением, каким оглушают скотину.

Миссис Томпсон уже некоторое время с беспокойством прислушивалась, как во дворе не смолкают голоса, причем один – незнакомый, но от усталости не торопилась встать и выйти поглядеть, что там делается. Вдруг, без всякого перехода, раздались сумбурные выкрики, и она, вскочив с кровати, как была босиком, с полурасплетенной косой, кинулась наружу с переднего крыльца. И первое, что увидела, заслонив глаза рукой, – через сад, согнувшись в три погибели, убегает мистер Хелтон, убегает, словно за ним гонятся с собаками, а мистер Томпсон, опершись на топорище, нагнулся и трясет за плечо неизвестного ей мужчину, который, скорчась, лежит с пробитым черепом, и кровь, стекая на землю, собирается маслянистой лужицей. Мистер Томпсон, не отнимая руки от его плеча, сказал сипло:

– Он убил мистера Хелтона, убил, я сам видел. Пришлось шарахнуть его, – сказал он, поднимая голос, – а теперь он никак не опамятуется.

У миссис Томпсон вырвался слабый вопль:

– Да вон он бежит, мистер Хелтон, – и она показала рукой.

Мистер Томпсон выпрямился и посмотрел в ту сторону. Миссис Томпсон медленно осела, сползая по стене дома, и стала неудержимо клониться вниз, лицом вперед, с таким чувством, будто уходит под воду; ей никак не удавалось выплыть на поверхность, и единственная мысль ее была: хорошо, что при этом нет ее мальчиков – их не было дома, уехали в Галифакс ловить рыбу, – боже мой, хорошо, что при этом нет ее сыновей.

Мистер и миссис Томпсон подъехали к каретному сараю почти что на закате. Мистер Томпсон, передав жене вожжи, слез и пошел открывать широкие двери; миссис Томпсон завела старого Джима под крышу. Коляска была серая от пыли и старости, лицо у миссис Томпсон, от пыли и утомления, – тоже серое, а у мистера Томпсона, когда он, став подле конской головы, принялся распрягать, серый цвет лица перебивала темная синева свежевыбритых щек и подбородка – серое с синим лицо, осунувшееся и терпеливое, как у покойника.

Миссис Томпсон сошла на плотно утрамбованный навозный пол сарая и отряхнула юбку легкого, в цветущих веточках, платья. На ней были дымчатые очки; широкополая, итальянской соломки, шляпа с веночком истомленных розовых и голубых незабудок затеняла ее горестно нахмуренный лоб.

Конь понурил голову, шумно вздохнул и размял натруженные ноги. Глухо, тускло раздались слова мистера Томпсона.

– Бедный старый Джим, – сказал он и прочистил глотку, – гляньте, аж бока запали. Намаялся, видно, за неделю. – Он разом приподнял всю сбрую, снял ее, и Джим, чуточку помедлив, вышел из оглобель. – Ну уж ладно, последний раз, – по-прежнему обращаясь к Джиму, сказал мистер Томпсон. – Отдохнешь теперь в полную волюшку.

Миссис Томпсон, за дымчатыми стеклами очков, прикрыла глаза. Последний раз – и давно бы пора, и вообще бы никуда им не ездить. Вновь спускалась благодатная тьма, и очки, по сути, не требовались, но глаза у нее непрерывно слезились, хотя она и не плакала, и в очках было лучше, надежнее, за ними можно было укрыться. Дрожащими руками – руки у нее стали дрожать с того дня – она вынула носовой платок и высморкалась. Сказала:

– Я вижу, ребята зажгли свет. Будем надеяться, что и плиту растопить догадались.

Она двинулась по неровной дорожке, прихватив рукой легкое платье вместе с крахмальной нижней юбкой, нащупывая себе путь между мелкими острыми камешками, торопясь покинуть сарай, потому что ей было невмоготу возле мистера Томпсона, но стараясь ступать как можно медленнее, потому что ужасно было возвращаться домой. Ужасом стала вся жизнь: лица соседей, сыновей, лицо мужа, лик всего света, очертания собственного дома, даже запах травы и деревьев – все наводило жуть. Податься было некуда, делать оставалось одно – как-то терпеть, только как? Она часто спрашивала себя об этом. Как ей дальше жить? Для чего она вообще осталась в живых? Сколько раз тяжело болела – лучше бы ей тогда умереть, чем дожить до такого.

Мальчики были на кухне; Герберт разглядывал веселые картинки в воскресном номере газеты – «Горе-герои», «Тихоня из Техаса». Он сидел, облокотясь на стол и подперев ладонями подбородок, – честно читал, смотрел картинки, а лицо было несчастное. Артур растапливал плиту, подкладывал по щепочке, наблюдая, как они занимаются и вспыхивают. Черты его лица были крупней, чем у Герберта, и сумрачней, впрочем, он был несколько угрюм по природе; а потому, думала миссис Томпсон, ему тяжелей достается. Артур сказал: