Кэтрин Портер – Белый конь, бледный всадник (страница 33)
– «Бледный конь, бледный всадник, – сказала Миранда. – (Нам бы еще хорошее банджо!) моего любимого унес…» – Голос у нее прочистился, и она сказала: – Давайте дальше споем. Как там следующая строка?
– Там их много, – сказал Адам. – Не меньше сорока. Всадник уносит маму, потом папу, братца, сестренку и вообще всю семью, уносит и любимого.
– Но не певца. Пока нет, – сказала Миранда. – Одного певца Смерть всегда оставит, чтоб было кому оплакивать. «Смерть, – запела она, – оставь певца, пусть плачет».
– «Бледный конь, бледный всадник, – затянул Адам ей в тон, – моего любимого унес!» (По-моему, у нас неплохо получается. Можем выступать с этим номером…)
– Идите в «Барачную службу», – сказала Миранда. – Развлекайте несчастненьких, беззащитных героев –
– Будем себе на банджо подыгрывать, – сказал Адам. – На банджо мне всегда хотелось играть.
Миранда вздохнула, откинулась на подушку и подумала: «Надо сдаваться, больше я не выдержу». Была только эта боль, только эта комната и только Адам. Не оставалось больше ни разностей жизни, ни неразрывных нитей памяти и надежд, которые были туго натянуты между прошлым и будущим и держали ее между собой. Осталась только эта минута, и она была смутным ощущением времени, осталось лишь лицо Адама близко-близко к ее лицу, его глаза, застывшие, напряженные, и лицо его как тень, и больше ничего не будет…
– Адам, – сказала она из давящего мягкого мрака, который увлекал ее вниз, вниз. – Я люблю тебя, я все ждала, что ты тоже мне это скажешь.
Он лег рядом с ней, обнял ее за плечи, коснулся своей гладкой щекой ее лица, потянулся губами к ее губам и…
– Ты меня слышишь? Что же, по-твоему, я все пытаюсь сказать тебе?
Она повернулась к нему и сквозь растаявший туман увидела его лицо. Он натянул на нее одеяло, прижал к себе и сказал:
– Спи, милая, милая, засни хотя бы на час, а тогда я разбужу тебя и дам горячего кофе, а завтра мы найдем кого-нибудь, кто нам поможет. Спи, спи, я люблю тебя…
И, не отпуская его руки, она почти мгновенно канула в темноту, в сон, но это был не сон, а ясный вечерний свет в маленькой зеленой роще, в яростной, зловещей роще, полной затаившихся нечеловеческих голосов, издающих пронзительные, как свист стрел, звуки, увидела, как полет этих поющих стрел пронзил Адама, они ударили его в сердце и с резким свистом улетели дальше, пробивая себе путь сквозь листву. Адам упал навзничь у нее на глазах и тут же встал, живой, не раненный; очередной полет стрел, пущенных из невидимого лука, снова ударил в него, и он упал и снова поднялся невредимый в этом нескончаемом чередовании смерти и воскресения. Она кинулась загородить его, разгневанно и эгоистично встала между ним и дождем стрел, крикнув: «Нет, нет! – Точно ребенок, обманутый в игре. – Сейчас моя очередь! Почему каждый раз умираешь ты?» И стрелы пролетели сквозь ее сердце и сквозь ее тело, и он лежал мертвый, а она была все еще жива, а роща исходила свистом, пением и криком, и у каждой ветки, у каждого листа, у каждой травинки был свой собственный страшный, обвиняющий голос. Тогда она побежала, и Адам перехватил ее на бегу посреди комнаты и сказал:
– Я, должно быть, тоже заснул. Что случилось, родная? Почему ты так страшно кричала?
Он подвел ее к кровати, она села, подняв колени к подбородку, опустив голову на сложенные руки, и заговорила, старательно подбирая слова, потому что ей хотелось точно описать все как было:
– Вот странный сон! Сама не понимаю, почему он так меня напугал. Мне приснилось старинное любовное послание на Валентинов день. На картинке два сердца, вырезанные на стволе дерева и пронзенные одной стрелой… Знаешь, Адам, какие…
– Знаю, родная, – сказал Адам мягче мягкого и, сев рядом с ней, поцеловал ее в щеку и в лоб поцелуем привычным, будто целовал он ее так уже много лет. – Открытки с узорами из папиросной бумаги.
– Да, но эти сердца были живые, они были мы с тобой. Понимаешь?.. Я не так рассказываю, но что-то в этом роде было… Было в лесу…
– Да, – сказал Адам. Он встал, надел свой китель и прихватил термос. – Зайду еще раз в этот маленький буфет, возьму там мороженого и горячего кофе, – сказал он ей. – И через пять минут вернусь, а ты лежи тут смирно. До свиданья. Я на пять минут, – сказал он, поддев ее подбородок ладонью и ловя ее взгляд. – Лежи тихо и смирно.
– До свиданья, – сказала она. – Я теперь уже проснулась.
Но она не проснулась, и два бойких молодых врача из окружной больницы, приехавшие за ней в санитарной машине после неистовых требований неугомонного редактора «Новостей Голубых гор», решили, что надо спуститься вниз за носилками. Их голоса разбудили ее, она села на кровати, тут же сошла на пол и ясными глазами посмотрела по сторонам.
– О-о, да вы молодцом! – сказал врач, тот, что был посмуглее и подороднее, оба такие деловитые молодые люди, оба в белых халатах, у обоих по цветку в петлице. – Да я сам вас донесу.
Он развернул белое одеяло и закутал в него Миранду. Она подобрала концы и спросила:
– А где же Адам? – уцепив врача за локоть. Он приложил ей руку ко взмокшему лбу, покачал головой и настороженно посмотрел на нее.
– Адам?
– Да, – сказала Миранда, доверительно понизив голос. – Он только что был здесь, а потом ушел.
– Он скоро вернется, – преспокойно ответил ей врач. – Пошел тут на угол за сигаретами. Об Адаме не беспокойтесь. Пусть это меньше всего вас тревожит.
– А он будет знать, где меня найти? – спросила она, все еще не двигаясь с места.
– Мы оставим ему записку, – сказал врач. – Пошли, нечего нам тут задерживаться.
Он подхватил ее и поднял к плечу.
– Мне очень плохо, – сказала она. – Сама не понимаю, отчего это?
– А что тут удивительного? – сказал он, ступая очень осторожно (другой врач шел впереди) и нащупывая ногой первую ступеньку лестницы. – Обнимите меня за шею, – велел он ей. – Вам это нетрудно, а мне будет гораздо легче.
– Как ваша фамилия? – спросила Миранда, когда другой врач распахнул дверь и они вышли на свежий морозный воздух.
– Хилдесхайм, – сказал он, будто ублажая малого ребенка.
– Так вот, доктор Хилдесхайм, правда, плохи наши дела?
– Да, безусловно! – сказал доктор Хилдесхайм.
Второй молодой врач, все еще свеженький и франтоватый в своем белом халате, хотя гвоздика у него начала вянуть по кончикам лепестков, сидел, наклонившись над ней, и выслушивал стетоскопом ее дыхание, негромко насвистывая «Долгий путь, вперед веди нас». Время от времени он дробно двумя пальцами постукивал ее по ребрам, а сам все насвистывал. Несколько минут Миранда наблюдала за ним и наконец поймала озабоченный взгляд его светло-карих глаз всего дюймах в четырех от своих собственных.
– Я пришла в себя, – пояснила она. – Я знаю, что мне надо вам сказать.
И тут же, к своему ужасу, услышала, что несет чепуху, понимает, что это чепуха, но не различает ни одного слова. Искра внимания в глазах, которые были совсем близко от ее глаз, погасла, врач продолжал свое выстукивание и выслушивание и тоненько свистел сквозь зубы.
– Не надо свистеть, – четко выговорила она. Свиристение прекратилось. И добавила: – Мотив уж очень противный.
Все что угодно, все что угодно, лишь бы удержать тоненькую связь с жизнью человеческих существ, во что бы то ни стало сохранить четкую линию общения между ней и отступающим от нее миром.
– Пожалуйста, я хочу повидать доктора Хилдесхайма, – сказала она. – Мне надо поговорить с ним об одном важном деле. И как можно скорее.
Второй врач исчез. Он не отошел, он совершенно беззвучно взлетел на воздух, а вместо него рядом с ней появилось лицо доктора Хилдесхайма.
– Доктор Хилдесхайм, я хочу спросить вас: где Адам?
– Вы про того молодого человека? Он был здесь, оставил вам записку и ушел, – сказал доктор Хилдесхайм. – А придет завтра и послезавтра. – Тон у него был слишком уж веселый и легкомысленный.
– Я вам не верю, – с обидой сказала Миранда, сжимая губы и зажмуриваясь, чтобы не расплакаться.
– Мисс Теннер, – позвал доктор. – Записка у вас?
Рядом появилась мисс Теннер, она протянула Миранде незаклеенный конверт, взяла его обратно, развернула записку и дала ей.
– Я ничего не вижу, – сказала Миранда после мучительных попыток разобрать строчки, наспех набросанные черными чернилами.
– Дайте я прочту, – сказала мисс Теннер. – Тут вот что написано: «Пока меня не было, за тобой приехали и тебя увезли, а теперь к тебе не пускают. Завтра, может, пустят. Целую. Адам», – ровным, сухим голосом, четко выговаривая каждое слово, прочитала мисс Теннер. – Ну вот, поняли? – спросила она уже мягче.
Вслушиваясь в эти слова одно за другим, Миранда их одно за другим и забывала.
– Прочитайте еще раз! О чем там? – крикнула она, стараясь одолеть лежавшую на ней тишину и дотянуться до приплясывающих слов, которые увертывались от ее прикосновения.
– Хватит, – спокойно и властно распорядился доктор Хилдесхайм. – Где ее койка?
– Койки пока нет, – сказала мисс Теннер, и это прозвучало как «Апельсины кончились».
Доктор Хилдесхайм сказал:
– Ну ладно, что-нибудь придумаем, – и мисс Теннер двинула узкую каталку со светлой металлической рамой и на резиновом ходу в глубокий закоулок коридора, подальше от мелькания белых фигур, которые скользили взад и вперед и бесшумно кружились, порхали, точно мошки над водой. Белые стены поднимались отвесно, как горные утесы, матовые лунные диски в полном спокойствии плыли по белой дорожке и один за другим беззвучно падали в заваленную снегом пропасть.