Кэтрин Мур – Избранные произведения в одном томе (страница 67)

— Добро пожаловать, чужестранцы, — прозвучал низкий глухой голос.

Он был похож на шелест тончайшего шелка, слаще меда был этот голос, он ласкал, словно прикосновение ласковых губ. И она тоже говорила на чистейшем английском языке. Наконец Смит обрел дар речи.

— Кто… кто ты? — спросил он, задыхаясь от восторга.

Но не успела она ответить, как вдруг раздался голос Ярола, он весь дрожал от ярости.

— А ты не мог бы говорить на том языке, на каком к тебе обращаются? — заявил он со злостью, — Что, тебе так трудно спросить, как ее зовут, на верхне-венерианском? С чего ты решил, будто она знает английский?

Онемев от изумления, Смит тупо посмотрел на своего товарища. Он увидел, как вспышка раздражения сразу погасла в черных глазах Ярола, едва он понял, где он находится и что за неземная красота и сияние окружают его в этом храме. И тогда он сказал на своем прекрасном, ясном и светлом, удивительно мелодичном родном языке, столь богатом метафорами, преувеличениями и символическими выражениями:

— О прекраснейшая госпожа, черноволосая, словно июльская ночь! Скажи, какое имя ты носишь, чтобы я мог обратиться к тебе и сказать, что лицо твое белее морской пены, а сама ты прелестна и очаровательна!

Смит, слушая эту изысканную, витиеватую речь, эти мелодичные звуки верхне-венерианского наречия, не верил своим ушам. Несмотря на то что она говорила по-английски, подобная речь казалась более уместной в устах этой богини. Такие уста, думал он, не способны произносить ничего, кроме чистой музыки, а вот английский — язык вовсе не музыкальный и звучит грубо и варварски.

Но объяснить самому себе иллюзию Ярола он не мог. Его глаза по-прежнему видели огненно-рыжие волосы красавицы и ее золотистое тело. И никакое даже самое изощренное воображение не могло превратить его в белоснежное тело с черной гривой волос, как утверждал его товарищ.

Улыбка тронула нежные губы хозяйки, когда она услышала речь Ярола. Она отвечала им обоим одновременно, но Смит слышал ее слова на английском, в то время как в ушах Ярола, как он теперь догадывался, слова ее звучали на ритмичном и музыкальном верхне-венерианском.

— Я — Красота, — сказала она ясно и безмятежно. — Да-да, я и есть воплощенная Красота. Меня зовут Ивала. И пусть не возникнет между вами раздор, поскольку каждый человек слышит меня на том языке, на котором говорит его сердце, и видит меня в том образе, который близок его душе. Ведь я — то, что желает всякий, воплощенное в едином существе, и нет другой красоты, кроме меня.

— А те… другие?

— Я — единственный обитатель здешних мест, а вы видели только мои тени, которые вели вас окольными путями сюда, чтобы вы могли предстать пред очами Ивалы. Если б сначала вы не увидели эти отражения моей красоты, полнота ее, которую вы созерцаете теперь, ослепила и убила бы вас. Возможно, чуть позднее вам удастся увидеть меня еще более ясно. Я живу здесь одна. Кроме вас, ни одного живого существа нет в моем лесу. Все, все — иллюзия, все, кроме меня. Но разве этого не достаточно? Можете ли вы еще чего-нибудь желать от жизни или смерти, кроме того, что вы созерцаете теперь?

Вопрос этот сопровождало дрожащее эхо, словно завершающий музыкальный аккорд, и им обоим было совершенно ясно, что нет, большего желать они не могли. Этот сладостный, божественный, негромкий голос, почти шепот, звучал в их ушах чистейшей, волшебной музыкой, и, слушая его, они не испытывали никаких чувств, кроме благоговения перед красотой, которую они созерцали. Она обрушивалась на них, словно жаркие волны, испускаемые этим воплощенным совершенством, обволакивала их, и ничто в целой Вселенной для них теперь не существовало, кроме Ивалы.

Созерцая эту неземную красоту, Смит ощущал благоговение, обожание, это чувство изливалось из него, как изливается кровь из вскрытой тугой артерии. Но странно, это чувство делало его все слабее и слабее.

Где-то в глубинах подсознания Смита все-таки шевелилось легкое беспокойство. Он пытался бороться с ним, чтобы не расплескать то экстатическое обожание, которое он чувствовал сейчас, но никак не мог подавить его. Постепенно эта тревога пробивалась сквозь многочисленные слои его подсознания, пока не пробилась в сознание, и легкая дрожь беспокойства пробежала по нему, нарушая то совершенно безмятежное состояние транса, в котором он пребывал. Это было безотчетное беспокойство, но оно как-то было связано с теми животными, которые мелькали перед его взором в лесу на пути к храму. Но действительно ли он их видел, или их образы были порождены его воображением? А еще он вспомнил старую легенду, широко известную на его родной старушке Земле. И как он ни старался избавиться от этого воспоминания, изгнать его из памяти, ему это не удавалось: легенда о какой-то очень красивой женщине и мужчинах, превращенных в животных. Он никак не мог связать все это в единое целое и одновременно, как ни хотел, не мог избавиться от этого навязчивого воспоминания; оно беспокоило его, но все время ускользало, и он никак не мог сосредоточиться на нем, и это терзало его, крича об опасности столь настойчиво, что с бесконечным отвращением и неохотой разум его все-таки вернулся к тому, для чего и был предназначен изначально: к умственной деятельности. Смит стал думать.

Ивала почувствовала это. Она почувствовала ослабление потока жизненной энергии восторженного обожания, изливавшегося на нее. Ее бездонные глаза заглянули в его глаза, ослепив его вспышкой необыкновенной голубизны, и лес вокруг него покачнулся от мощного удара этого света. Но где-то в глубине сознания Смита, там, где находились его рефлексы, где было хранилище его чисто животных инстинктов, был спрятан мощный фундамент: дикая и свирепая мощь, которую не могла одолеть ни одна противоборствующая сила, с которой он когда-либо встречался на своем пути. То же случилось и с самой Ивалой. Настойчивый шепот тревоги, которая своими корнями уходила глубоко в это незыблемое основание, не прекращался. «Что-то здесь не так. Я не должен позволить ей так просто поглотить меня еще раз. Я должен знать, что все это значит…»

Он прекрасно осознавал необходимость этого. И вдруг Ивала подняла свои прекрасные, нежные руки и отбросила назад густые пряди волос, которые завесой прикрывали ее золотистое тело. И все, что было вокруг нее, торжествуя перед этой дивной красотой, засверкало, засияло с ужасающей силой. Сознание Смита не выдержало этого напора и погасло, как гаснет свеча от порыва ветра.

Казалось, прошла целая вечность, когда сознание внезапно снова вернулось к нему, но это было не его прежнее сознание, а нечто такое, что можно было назвать притупленным, слепым знанием того, что происходит вокруг него и в нем самом. Так животное может сознавать мир, но ни на йоту не обладать самосознанием. И в центре его вселенной теперь жарче всех сияло только одно солнце — его чувство благоговения перед чистой красотой. Оно горело в нем и поглощало его, как пламя поглощает топливо, истощая всю его энергию. Беспомощный, лишенный тела, он изливал свое благоговение, поглощаемое ненасытным сиянием, и, изливая свое чувство, он понимал, что увядает, слабеет и постепенно исчезает, погружаясь все ниже и ниже уровня человеческого существа. В своем притупленном сознании он не делал никаких попыток понять, что происходит, он только чувствовал, как постепенно вырождается, словно ненасытное желание непрерывно чувствовать восхищение, которое поглотило Ивалу и теперь поглощало его, высасывало из него все, что оставалось в нем человеческого. Даже мысли его она высасывала, и, по мере того как она опустошала его, он уже не мог подобрать слов, чтобы обозначить свои ощущения, и разум его воспринимал и представлял себе формы и картины на уровне гораздо ниже уровня человеческого мышления.

Он стал неосязаем. Он стал темным, невыразительным воспоминанием, бестелесным, неразумным, зато полным странных, алчных ощущений… Он помнил бег. Он помнил темную землю, упруго отскакивающую назад от его летящих ног, резкий ветер в ноздрях, насыщенный множеством запахов, тысяч и тысяч ароматов самых разнообразных вещей. Он помнил стаю, лающую и рычащую вокруг, воющую на морозные звезды, и свой голос, вплетающийся в голоса остальных в восторге, переполняющем его горло. Он помнил сладость теплого свежего мяса, рвущиеся под его острыми клыками ткани, горячую кровь на языке. Он помнил еще кое-что, но не так уж много. Горячее, жадное желание, восторг погони и чувство удовлетворения — все эти воспоминания всплывали, и снова тонули, и опять всплывали в его памяти, почти не оставляя места ни для чего другого.

Но постепенно его сознание наполнилось смутными и беспокойными отголосками чего-то другого, кроме мыслей о голоде и насыщении. Это было неосязаемое, тусклое и расплывчатое знание о том, что в каком-то отдаленном мире он был… другим. Теперь он стал кем-то, кто больше его воспоминаний, больше, чем просто память о таких понятиях, как охота, гон, убийство и насыщение, простые действия, которые выполняло его давным-давно потерянное тело. Пусть так — но все-таки когда-то он был другим. Он был…

Внезапно сквозь этот порочный круг воспоминаний прорвалось знание о тех таинственных силах, которые сейчас были рядом с ним. Он сознавал присутствие этих сил, не обладая никакими физическими ощущениями, у него их просто не было и быть не могло. Но его оцепеневший, неповоротливый и притупленный разум понимал, что они здесь — и знал, что они такое. В своей памяти он нашел то неприятное, даже противное и вместе с тем волнующее кровь ощущение человеческого запаха, он чувствовал, как высунулся его язык между клыками, с которых капала слюна; он вспомнил чувство голода, подавляющее все остальные ощущения.