Кэтрин Мур – Избранные произведения в одном томе (страница 48)
Когда вся площадь была заполнена, он увидел, как существо, стоящее на возвышении, подняло руки, призывая к тишине, и по толпе пробежала волна облегчения. Хохолки на головах, выражающих полное внимание, перестали дрожать и застыли. И тогда начал вибрировать хохолок на голове лидера, причем с очень странным ритмом, и над всей толпой гребешки-антенны задрожали ему в унисон. Толпа отвечала на малейшее дрожание его хохолка. Что-то бесконечно волнующее было в этом ритме. Отдаленно это напоминало дружный шаг марширующих ног или согласованность движений танцоров. Они двигались все быстрее и быстрее, и палитра цветов, которые пробегали по хохолку лидера, тут же находила согласованный отклик у внимающих ему. Не чувствовалось никаких противоречий, не было ни единого движения, которое шло бы вразрез с движениями лидера; стройные ряды «слушателей» следовали за ним с абсолютной точностью. Его мысли были их мыслями.
Смит видел, как по гребешку лидера прошла мелкая дрожь и он окрасился в нежнейший оттенок розового цвета, потом стал темнеть, пока не превратился в малиновый, а затем — в ярко-красный. Цвет становился все более интенсивным, пока не потряс все существо Смита, хотя он и не понимал почему. Он понял только, что эмоция, выражаемая этим цветом, достигла пика своей интенсивности и это совершенно покорило всю толпу — красноречие лидера было столь совершенно, что душа каждого внимавшего ему трепетала при малейшем дрожании его хохолка.
Смит не мог разделять этих эмоций вместе со всеми. Он не понимал и части того, что тут происходило, но, по мере того как он внимательно следил за происходящим, кое-что постепенно для него прояснялось. Они торжествовали, они радовались, они купались в блаженстве. И эти существа вовсе не были прирожденными ненасытными вампирами, которые питаются ощущениями и эмоциями, как их описывала ему Джулхи. Его инстинкт и на этот раз не подвел его. Разве можно было, наблюдая эту согласованную гармонию чувств, не заметить энтузиазма, который охватил их всех сейчас? Это Джулхи была такой, как она их описывала, она оказалась выродком среди них. Она и ее единомышленники, скорей всего, представляют только одну группу, и то не очень многочисленную, среди этих непостижимых существ, группу, представителями которых движут гораздо более низменные побуждения и мотивы, и они не способны обрести силу среди большинства. Смит ясно видел, что собравшимися здесь на площади владеют величественные, возвышенные чувства. Его изумленное сознание трепетало, глядя на эту благоговейную толпу.
И когда он это осознал, в нем поднялся дух неповиновения, бунта и он весь напрягся, чувствуя, как в нем пробуждается гнев, гнев на свое бессилие, гнев на неопределенность своего положения, которое делало его бессильным. И Джулхи почувствовала это. Он увидел, как она разворачивается, он увидел, что ярость все еще горит на ее хохолке, а ее единственный глаз пылает, как раскаленный красный уголь. Из ее жестких губ вылетело яростное шипение, а по ее хохолку пробежали цвета, названий которых он не знал, но ясно было и без всяких слов, что она вне себя от злости, которая жгла ее, как луч бластера. Вероятно, единодушие толпы и слова оратора лишь раздули пламя ее гнева — при первой же слабой попытке бунта своего пленника она резко повернулась и, расталкивая тесно стоящих соплеменников, стала выбираться вон.
А они, похоже, и не заметили ее присутствия и не почувствовали, как она с силой проталкивается сквозь их ряды. Все глаза были устремлены на вождя, все перистые хохолки трепетали в совершенной гармонии с его собственным. Благодаря энергии его красноречия все они теперь составляли единое целое. А Джулхи бежала прочь, куда-нибудь подальше от этой запруженной толпой площади, и на нее совершенно никто не обращал внимания.
Смит следовал за ней как тень, непокорный, но совершенно бессильный что-либо сделать. Она мчалась по ломаным, угловатым улицам подобно яростному ураганному ветру. Ему так и не удалось до конца понять причины всепожирающей ярости, которая с каждой минутой разгоралась в ней все ярче. Впрочем, у него все-таки были смутные подозрения, что его догадка оказалась верной. Когда он наблюдал, какой эффект произвела речь оратора на собравшихся на площади, он понял, что Джулхи и в самом деле выродок, что она противопоставила себя всем остальным, что ее не понимают и не принимают в этом обществе и за это она ненавидит всех еще больше.
Она притащила его на одну из пустынных улиц, стены домов на которой время от времени превращались в обросшие зеленым мхом руины, и опять воплотилась в ту форму, в которой явилась ему в самом начале. На этой улице сами руины, казалось, странным образом мерцают, то вспыхивая светом, то угасая и погружаясь во мрак, что производило впечатление последовательных ритмичных волн, которые омывали их обоих, и вдруг он понял, что время здесь течет гораздо медленней, чем в его мире. Он понял, что эти волны света и тьмы — смена дня и ночи в том древнем, давно успевшем разрушиться городе.
Теперь они входили во внутренний дворик очень странной, угловатой формы. Когда они вошли, полузабытая, неясно маячившая где-то на периферии его сознания тень — это была, конечно, Эпри — внезапно вспыхнула ярким светом, и он увидел, что струящийся от нее светлый поток омывает дворик таким сиянием, которое было много ярче, чем свет снаружи, на улице. Он воспринимал ее не совсем отчетливо, но все-таки достаточно хорошо, чтобы увидеть, что она словно парит в воздухе в самом центре дворика и что она пребывает в ее собственном измерении, глядя прямо перед собой безумными, полными муки глазами, словно всматриваясь сквозь завесу миров, которые отделяют ее от них. Внутри дворика медленно и лениво передвигались какие-то фигуры, похожие на Джулхи, на хохолках у них расцветка была тусклой, а полузакрытые глаза мутны. И теперь он ясно увидел, что подозрение его о том, что красота самой Джулхи не столь чиста и совершенна, как у тех, кто собрался на площади, полностью подтвердилось.
В ней явно не хватало их внутреннего сияния и чистоты, какая-то неясная тусклость бросалась в глаза, когда он смотрел на нее.
Когда она вместе со своим призрачным пленником вошла во дворик, бесцельно слоняющиеся существа неожиданно оживились. По хохолку Джулхи побежали ярко-алые волны — цвета свежей крови, и все другие откликнулись на это страстным трепетом своих гребешков. В них ясно читалась отвратительная и непристойная алчность. И в первый раз за все это время сознание Смита, до сих пор пребывавшее в состоянии некоей притупленности, прояснилось: он ощутил самый настоящий страх, его рассудок словно беспомощно скорчился, и он рванулся было прочь от этих ненасытных, голодных тварей. Но те всей толпой, с отвратительно трепещущими и мерцающими хохолками, ринулись вперед, рты их были широко разинуты и горели ярким алым огнем, как бы предвкушая удовольствие. Несмотря на всю их необычность, на их извивающиеся фигуры, на их лица существ из иного мира, они были похожи на волков, стаей набрасывающихся на свою жертву.
Но не успели они схватить его, как случилось нечто неожиданное. Джулхи с быстротой молнии бросилась наперерез и перед самым носом обескураженных тварей схватила Смита сама. Вдруг стены вокруг них задрожали, стали расплываться, мерцая, и наконец совсем исчезли, будто их никогда и не было. Исчезла и Эпри, свет ее вспыхнул ярким, ослепительным сиянием, и он почувствовал, как мир вокруг него непредсказуемо смещается. Вспыхивали, бледнели и гасли одна за другой знакомые картины: черные развалины, среди которых он проснулся, комната Джулхи с ее облачными стенами, непроходимая чаща белоснежных колонн, этот странной формы дворик — все смешалось в каком-то вихре, слилось в одно темное пятно и пропало. Но всего за секунду до этого он ощутил, как словно издалека к нему, бесплотному и туманному, прикоснулись чьи-то руки, чьи-то нечеловеческие руки, и прикосновение это пронзило его, как удар молнии.
И в это короткое мгновение он каким-то непостижимым образом понял, что кто-то, непонятно с какой целью, схватил его и мгновенно унес от этой стаи голодных тварей. И еще он понял одну вещь: то, что говорила ему когда-то Эпри, было правдой, хотя в то время он считал ее совершенно безумной. Все, что с ним случилось, происходило в одном и том же месте и в одно и то же время. И Воннг его мира, лежащий в развалинах, и Воннг Джулхи с его странными обитателями, и все те места, где он успел побывать с тех пор, как очнулся в полном мраке и познакомился с Эпри, — все это были различные взаимопересекающиеся миры, через которые, как через раскрытые двери, тащила его за собой Джулхи.
Где-то глубоко внутри у него появилось странное, незнакомое до сих пор ощущение. Призрачное состояние, которое не отпускало его вот уже столько времени, вдруг стало исчезать, уступая возвращающейся к нему силе его нормального тела, состоящего из плоти и крови. Он открыл глаза. Что-то тяжелыми кольцами обвивало его по рукам и ногам, и боль терзала его сердце, но он был слишком ошеломлен, чтобы обратить на это внимание, когда увидел, куда он попал.
Он стоял посреди развалин дворика, который, должно быть, когда-то давно и был тем самым двориком, где он только что побывал и который только что покинул… но покинул ли? Потому что он видел и тот дворик, он мерцал сквозь руины проблесками исчезнувшего великолепия. Совершенно сбитый с толку, он осмотрелся. Да, сквозь разрушенные стены и сквозь стены, не тронутые временем, которые были, собственно, одними и теми же стенами, он улавливал иные проблески: там сияла чаща из белоснежных колонн, по которой он блуждал еще совсем недавно. А над всем этим, составляя с ним одно целое, вздымались туманные стены того самого зала, где он познакомился с Джулхи. И все это находилось в одном и том же месте и в одно и то же время. Вселенная, оказывается, это хаос, состоящий из самых разных, находящихся в постоянном противоборстве миров, существующих одновременно и в одном и том же месте. Наряду с этими он видел и другие места, доселе ему незнакомые. И Эпри, сияющая и страдающая, безумными глазами всматривалась куда-то сквозь путаницу и хаос этих миров. Он чувствовал, что скоро просто свихнется, — с ним вот уже сколько времени творятся какие-то невероятные вещи, подлинный смысл которых постичь он был не в состоянии.