Кэтрин Мур – Избранные произведения в одном томе (страница 138)

Она больше не смеялась. Руки ее опустились, а гибкий золотистый стан слегка ссутулился, будто бы могущество мозга, только что излучавшего волны непоколебимой уверенности, ослабло и вместе с ним обессилели неосязаемые мускулы, скрепляющие ее конечности. Сияние человечности в ней поблекло. Оно бледнело, пока совсем не угасло, словно остывающие угли в печи.

— Мальцер, — неуверенно откликнулась Дейрдре, — я пока не могу ответить. Не сейчас…

Они с нетерпением ожидали, пока она закончит мысль, а она вдруг вспыхнула. Дейрдре вышла из ступора — и запылала. Она двигалась столь молниеносно, что глазам было не уследить за ней, а мозгу — не успеть за зрением.

Мальцер был уверен, что размеры комнаты не позволят присутствующим удержать его силой, потому что обычный человек не сумел бы его удержать, если бы профессор вдруг решил сорваться вниз. Но Дейрдре не была обычной, как не была и человеком. Ее поникшая фигура по-прежнему стояла у зеркала и одновременно находилась у окна. Ее перемещения отрицали течение времени и взрывали пространство. Так же как кончик зажженной сигареты эмоционального курильщика описывает у вас перед глазами замкнутые круги, Дейрдре превратилась в одну непрерывную золотистую молнию, мечущуюся по комнате.

Как ни странно, ее очертания не теряли четкости. Гаррис чувствовал, что его рассудок не справляется с увиденным — впрочем, скорее от изумления, чем от быстроты, недоступной обычным зрительным рецепторам. В тот самый миг крайней неопределенности его хитроумно устроенный человеческий мозг дал неожиданный сбой и, взяв передышку, самоустранился внутрь себя, чтобы в краткую долю секунды проанализировать наблюдения. Мыслительная деятельность протекала вне времени, и слова за ней не успевали.

Гаррис понял, что стал свидетелем четырехмерного движения, осуществляемого человеческим существом. Одномерная точка, двигаясь в пространстве, создает двухмерную линию, а та в свою очередь в движении даст трехмерный куб. Теоретически движущийся в пространстве куб должен превратиться в четырехмерную фигуру. Никому еще не удавалось наблюдать, как трехмерный объект преодолевает время и пространство — до того самого момента. Облик Дейрдре не расплылся, каждое ее движение ясно прослеживалось, вовсе не напоминая при этом кадры на кинопленке. По крайней мере, человеческий язык пока не подыскал подходящих слов для данного явления. Мозг воспринимал его, не осознавая: не только слова, но даже соответствующие мысли не успевали описывать происходящее.

Наверное, Дейрдре не в буквальном смысле использовала четвертое измерение; возможно — поскольку Гаррис был способен воспринимать ее — все объяснялось гораздо проще, и тем не менее в это верилось с трудом.

Пока зрение с запозданием фиксировало ее местонахождение у противоположной стены, Дейрдре уже стояла рядом с Мальцером, крепко удерживая его за руки длинными гибкими пальцами. Она выжидала…

В комнате разлилось мерцание; волна сильнейшего жара обожгла Гаррису лицо. Затем все снова успокоилось, и Дейрдре тихо и печально произнесла:

— Извини, мне пришлось… Прости, я не хотела раскрывать тебе…

Гаррис пришел в себя и увидел, что Мальцер тоже опомнился, судорожно и безуспешно пытаясь высвободиться из захвата цепких пальцев в нелепой попытке вернуть упущенный момент. Дейрдре оказалась проворней его мысли. Мальцер отчаянно рванулся еще раз — с силой, достаточной, чтобы вырваться из хватки обычного человека и устремиться вниз, в раскинувшуюся под ним бездну нью-йоркских улиц. Разум с готовностью опередил события и уже видел, как профессора крутит в воздухе, как его фигурка с устрашающей быстротой удаляется, пока не превращается в темную точку, мелькающую в солнечных лучах и поглощенную наконец околоземной тенью. Гаррису даже почудилось, что он слышит пронзительный крик, удаляющийся вместе с падающим телом, но еще долго висящий в потревоженном воздухе. Человеческое воображение исходит из человеческого опыта.

Дейрдре же бережно и спокойно сняла Мальцера с подоконника и без всяких усилий отнесла в глубину комнаты, подальше от окна. Она поставила его у дивана и медленно разжала золотистые пальцы, вцепившиеся ему в руки. Профессор понемногу пришел в себя и молча опустился на диван.

Повисло долгое молчание: Гаррис лишился дара речи, Дейрдре же терпеливо ждала. Мальцер заговорил первым, но его рассудок, по-видимому, был пока неспособен покинуть привычную колею.

— Ладно, — едва дыша, произнес профессор, — на этот раз ты меня опередила. Но я все равно не верю! Я не верю тебе! Ты зря скрываешь от меня свои чувства, Дейрдре. Я знаю, что тебе нехорошо. Но в следующий раз я не стану пускаться с тобой в разговоры!

Дейрдре вздохнула. У нее не было легких, чтобы вытолкнуть наружу воздух, но в это не верилось. Непостижимо было, что после такого неимоверного напряжения она совсем не запыхалась; разум знал причину, но не принимал ее. Дейрдре вновь казалась человеком.

— Ты по-прежнему не понимаешь, Мальцер, — обратилась она к нему. — Но постарайся!

Дейрдре грациозно присела на пуфик у дивана, обхватив руками колени. Откинув голову назад, она взглянула в лицо Мальцеру, но увидела в нем только тупое безразличие: на профессора обрушился такой шквал эмоций, что думать он был не в состоянии.

— Хорошо, — согласилась Дейрдре, — я не стану спорить. Ты не ошибся — да, я несчастна. Я прекрасно знаю, что ты сказал правду, — но ты не угадал причину. Я далека от остального человечества, и пропасть все растет. Преодолеть ее будет очень трудно. Ты слушаешь меня, Мальцер?

Гаррис понял, что только громадным усилием воли профессор заставил себя вернуться к действительности. Он еле-еле сосредоточился, застыв на диване в усталой позе.

— Значит… ты все же не отрицаешь? — растерянно спросил он.

Дейрдре сухо покачала головой.

— Ты все еще нежничаешь со мной? — поинтересовалась она. — После того как я на руках пронесла тебя через всю комнату? Известно ли тебе, что для меня такой вес — ничто? Я могла бы… — она огляделась и закончила, нетерпеливо и яростно взмахнув руками, — разнести все это здание по камешку.

Затем более спокойно Дейрдре продолжила:

— Я могла бы проложить себе путь сквозь стены. Я чувствую в себе такую силу, что пока для нее не нашлось бы достойных преград. — Она подняла золотистые руки, изучающе рассмотрела их и задумчиво произнесла: — Металл, возможно, и не выдержит… Но ведь я все равно ничего не ощущаю.

— Дейрдре!… — взмолился Мальцер.

Она взглянула на него, и в ее голосе явно послышалась усмешка:

— О, не бойся. Мне совсем не обязательно калечить свои руки. Смотри — и слушай!

Она запрокинула голову, и из глубин ее предполагаемого горла вырвался глухой гул. Его интенсивность быстро нарастала — от него уже звенело в ушах, сотрясалась мебель. Неуловимо начали дрожать стены. Комнату наполнил невыносимый шум, пронизывающий каждый атом и готовый разорвать все материальное на своем пути.

Наконец шум прекратился, гул утих. Дейрдре рассмеялась и произвела новый, совершенно иной звук. Он протянулся через всю комнату, словно рука, и достиг окна. Распахнутая створка вздрогнула. Тогда Дейрдре издала более громкий звук, и рама, медленно и плавно подрагивая, стала закрываться, пока со звоном не захлопнулась.

— Ну, что? — спросила Дейрдре. — Видел?

Мальцер по-прежнему молча наблюдал — как и Гаррис, который уже понемногу осознал, что она хочет продемонстрировать. Но оба пока не торопились с выводами.

Дейрдре нетерпеливо встала и начала расхаживать по комнате, ее кольчужное платье тихонько звенело и отбрасывало блики света. Вкрадчивостью движений она напоминала пантеру. Гаррис и Мальцер теперь знали, какая мощь скрывается за этой гибкостью; они больше не считали ее беспомощной, но дальше заходить в размышлениях не решались.

— Ты ошибся насчет меня, Мальцер, — нарочито спокойно произнесла Дейрдре, — но и был по-своему прав. Ты даже не подозреваешь, в чем именно. Я не боюсь людей. Им нечем меня напугать. Знаешь… — в ее тоне промелькнуло презрение, — я ведь по-прежнему законодательница мод. Через неделю ты не встретишь женщины без точно такой же маски, а платья других покроев, чем у меня, будут считаться устаревшими. Я вовсе не боюсь людей! И я буду общаться с ними, пока мне это не наскучит. Я уже знаю достаточно — пожалуй, даже больше чем достаточно.

Она умолкла, а Гарриса посетила устрашающая догадка, что на ферме, в одиночестве, Дейрдре опробовала свои силы — возможности зрения, голоса… А что, если ее слух тоже намного острее обычного?

— Ты переживал, что я утратила осязание, обоняние и вкус, — продолжала она, расхаживая, словно настороженная тигрица. — Ты считаешь, что зрения и слуха недостаточно… Но почему ты решил, что зрение — последний из органов чувств? По времени появления — возможно, но… Мальцер, Гаррис, почему вы думаете, что он — последний?

Может быть, она вовсе не шептала. Возможно, ее голос доносился до них словно издалека потому, что рассудок обоих гнал от себя столь ошеломляющую информацию.

— Нет, — заявила Дейрдре, — я не утратила связи с человечеством. Этого и не случится, если я сама не захочу. Это ведь нетрудно… совсем нетрудно.

Расхаживая по комнате, она глядела не на собеседников, а под ноги, на свои блестящие ступни. Голос ее теперь звучал мягко и печально.