Кэтрин Мур – Грядет тьма (сборник) (страница 38)

Все выглядели напряженными и взволнованными. Страх перед сценой во второй постановке не так страшен, как в первой, но он долго не отпускает. У некоторых актеров это никогда не проходит, независимо от того, как долго они играют. Я был немного удивлен, осознав, что за себя я совсем не боюсь. Это было что-то новенькое и казалось почти неестественным.

Над нашими головами заскрипели трибуны. Я поднял глаза и впервые заметил, что снизу балки и скамьи украшены полосой какой-то тусклой краски, а посередине каждой полосы проходит тонкая серебряная нить. Она была достаточно выпуклой, чтобы образовать небольшой гребень на металле, и я рассеянно провел большим пальцем по ближайшей полоске, желая, чтобы быстрее наступил момент моего выхода на сцену.

Я услышал голос Эйлин Хенкен из-за трибун — полный, легкий и звучный.

— Муженек! Дорогой, ты меня слышишь? Со всеми этими людьми в городе сегодня вечером, кажется, вы могли бы найти что-то получше, чтобы сделать...

Я нетерпеливо ждал своего выхода. Через четыре минуты, три, две я почувствую, как мой талант и обаяние захватят это знакомое, легкое, уверенное, бесконечно доверчивое внимание аудитории. Я почувствую, как зрители поддаются моим чарам. Еще минута.

Кресси, сидевшая рядом со мной, подняла палец и принялась медленно отсчитывать секунды, бессознательно кивая головой. В последний момент она глубоко вздохнула, лучезарно улыбнулась в пустоту и выпорхнула на сцену.

Теперь пришло мое время. Я тоже глубоко вздохнул и уверенно шагнул в жаркий яркий павильон света...

Топор упал.

Топор, который вот уже двадцать четыре часа висел у меня над головой, хотя мне и в голову не приходило взглянуть на него, с беззвучным стуком опустился прямо мне на темя.

Кресси повернулась ко мне, сияя в свете ламп, откинула голову назад и сказала голосом, который был чуть громче ее собственного, потому что сцена была со всех сторон:

— Я действительно не знала.

Я молча смотрел на ее лицо, будто парализованный. Мои реплики навсегда вылетели у меня из головы, холодные, как камень, совершенно забытые. Я не мог вспомнить и слова. Я не знал, о чем идет речь в пьесе. Я не знал, кем должна быть Кресси. Я не знал своего имени, не знал, какой сейчас год и на какой планете нахожусь. Все замерло вместе со мной, мертвым, но стоящим на ногах. А зрители напряженно ждали.

Пауза тянулась мучительно долго. Пот обжигал все мое тело, как лед. Мир перестал вращаться, мы все были заморожены прямо здесь и сейчас, будто время остановилось и прозвучал последний звонок мироздания.

Кресси смотрела на меня с нарастающим ужасом. Она повторила свои последние слова, перефразируя их ровно настолько, чтобы они прозвучали естественно.

— Я действительно думала, что ты не придешь, — проговорила она. — Ты хоть догадывался об этом?

Она задавала мне прямой вопрос, которого не было в сценарии, пытаясь любым способом вывести меня из ступора. Очевидно, она думала, что если ей удастся заставить меня заговорить, то, может быть, я смогу встрепенуться и вернуться к диалогам.

Я просто тупо смотрел на нее. Холодный пот теперь струился по моим щекам и проступал сквозь грим крупными, явными каплями. Мой желудок узлом сжался в мучительный комок, и меня так сильно тошнило, что если бы мне повиновался хоть один мускул, то меня разорвало бы на части. Я не мог двинуть даже пальцем.

Никогда в жизни со мной не случалось ничего подобного. Конечно, боязнь сцены была присуща мне. Но никогда ничего похожего на эту абсолютную, парализующую агонию не происходило. Это было невероятно. Это казалось невозможным. Но в тот момент я даже не пытался это понять. Я оказался слишком замороженным в этом кошмаре, чтобы осознать причину.

Кресси беззаботно рассмеялась и вдруг встала на цыпочки, чтобы обнять меня за шею и поцеловать в щеку. Все еще цепляясь за нее, она сказала:

— Это за то, что не разочаровал меня. Удивлен?

Затем, приблизив губы к моему уху, она яростно, шепотом подсказала мою следующую реплику.

Я пробормотал фразу следом за ней, как автомат, ровным голосом. В то же мгновение остальные актеры, как и я парализованные от неожиданности, одновременно начали действовать. К черту пьесу. На этом этапе. Теперь все хотели только одного, чтобы Рохан ожил.

Рой выскочил на сцену и схватил Кресси за руку, сердито крича на меня за то, что я поцеловал Сьюзен Джонс прямо здесь, на улице. Под Хенкен решительно встал между нами, чтобы разнять нас. Рой, отбиваясь от него, наклонился ко мне и прошептал мне на ухо мои следующие строки.

Я повторил эти слова странным ровным голосом, подражая каждой интонации, с которой говорил их мне Рой, не заботясь о том, уместна она или нет в этот момент. Кресси оттащила меня от Роя, обхватила мою шею обеими руками, положила голову мне на плечо и прошептала следующую строчку. Да поможет мне бог, если бы я мог говорить фальцетом, я бы сделал это, подражая ее голосу, как подражал голосу Роя.

Но какая-то механическая жизнь возвращалась. Будто издалека наблюдая за действием, я, казалось, смутно припоминал, о чем была эта сцена. Я даже почувствовал, насколько мы исказили сценарий, и мой мозг со скрипом начал задавать мне вопросы, как мы можем вернуться к смыслу спектакля. Теперь я двигался с трудом, но, по крайней мере, двигался. Я уловил смысл последней услышанной фразы и что-то прохрипел в ответ. Возможно, в этом не было никакого смысла, но по крайней мере, я произнес фразу сам.

Во всем этом было что-то ужасно знакомое. Мне уже приходилось раньше опускать занавес, когда я был не в состоянии продолжать. Когда я был слишком пьян или слишком устал, чтобы переживать действие. Но никогда прежде я не был таким пустым, как сейчас, или просто таким ошеломленным, застывшим. Я чувствовал себя так, словно из меня высосали всю кровь и не осталось ничего, кроме оболочки заводной куклы, которая могла двигаться и говорить только тогда, когда кто-то внутри нее заводил пружину.

Каким-то образом, и это было не понятно никому из нас, мы заставили сцену двигаться. Вся труппа, почувствовав отсутствие режиссуры, пошла вразнос, акцентируя внимание публики только на себе. На любой нормальной сцене занавес уже опустился бы. Но здесь не было занавеса. Гатри мог бы выключить свет, но он был совершенно не искушен в театральных делах, чтобы понять, что происходит. Я мог отдаленно и безразлично представить себе его ярость, когда в очередной раз нарушил непрерывность сюжета пьесы, но он мало чем мог насолить мне, по крайней мере, сейчас.

Через некоторое время что-то похожее на жизнь слабо вернулось ко мне, и я даже смог улавливать скрытый смысл диалогов и в некотором роде продолжить сносно играть свою роль. Мой язык одеревенел, а во рту пересохло, но каким-то образом спектакль шел своим чередом, ведя нас к не совсем ожидаемой развязке, которую мы так часто репетировали. Я почувствовал, как оцепенение немного спало, словно с моего тела сняли гипс.

Ближе к середине спектакля, когда я ушел на свою трехминутную паузу, Полли, поджидавшая под трибуной, схватила меня за плечи и принюхалась ко мне. Затем она озадаченно покачала головой и прошептала:

— Вот, — и протянула мне полулитровую бутылку.

Я жадно схватил ее, как утопающий соломинку, и залпом опорожнил половину, прежде чем удар действительно поразил меня. Потом был приступ мучительного кашля. Потом я подумал, что вся выпивка вот-вот вылетит обратно. Затем волна тепла начала распространяться, и я расслабленно откинулся назад, чувствуя, как алкоголь возвращает мне чувство раскованности. Мне смутно пришла в голову мысль, что это была моя первая выпивка за... сколько дней? И я даже не вспоминал об этом.

Когда я снова попытался отхлебнуть, Полли вырвала ее у меня из рук.

— Хватит! Через минуту вы снова выходите на сцену. Как вы себя чувствуете?

Я вытер рот тыльной стороной ледяной ладони.

— Подскажи мне следующую реплику.

Она произнесла ее. Я попробовал повторить фразу еще пару раз, чувствуя, как пьеса медленно и напряженно возвращается в мое сознание. Но сейчас я думал о мертвой сцене. Населенная мертвецами, разыгрываемая заводными актерами и актрисами в мертвом заводном мире...

Я вспомнил, как эта же самая пустота заполнила меня, когда я сжимал Кресси, теплую и отзывчивую, в своих объятиях в лунном свете. Неужели это было только вчера вечером? Всего двадцать четыре часа назад. И с тех пор я безумно метался между приступами маниакального возбуждения и мертвящего отчаяния.

Не сошел ли я с ума? Да что со мной такое? Что происходит?

— Вам пора, — пробормотала Полли. — Вы можете продолжать?

Я выпрямил спину и глубоко вдохнул мертвый ночной воздух.

— Да, — ответил я глухим и безликим голосом, — я могу продолжать.

И я вышел к публике.

Каким-то образом, пока я был вне сцены, актеры развернули сюжет к чему-то близкому, нормальному. И когда я включился в действие, мне сразу удалось поймать линию, которую Полли буквально вложила в мою голову с минимумом изменений, чтобы освежить представление. Мучительно, со скрипом, но мы довели постановку до конца. Это было чертовски трудно. Мне нужно было много подсказывать. Иногда я снова терял дар речи. И когда я произносил что-то, я все равно был мертв. Но каким-то образом нам удалось дойти до конца пьесы.