Кэтрин Куксон – Кристина (страница 47)

— Знаю, папа, знаю, — мой ответ прозвучал весело и беспечно.

— Она все глаза проплакала из-за тебя.

— Когда-то ей придется обходиться и без меня. Я неправильно воспитывала ее — за все эти годы не отходила от нее ни на шаг.

— Ты не имеешь права обременять миссис Паттерсон.

— Ей нравится заниматься с Констанцией.

— Ей нравится заниматься с Констанцией, потому что она хочет обратить ее в чертову методистскую веру.

— Если она вырастет похожей на миссис Паттерсон, то это не так уж плохо.

— В следующий раз, когда ты уйдешь из дома на целый день, я отправлю ее к тете Филлис.

Я резко повернулась к нему и, поскольку меня немного качало, ухватилась за стол. Однако голос мой был ровным, беспечные нотки исчезли.

— Попробуй. Попробуй сделать это, отец — и я уйду. Знаешь, меня ничего не остановит. Я могу забрать Констанцию и покинуть этот дом хоть завтра. Попробуй отвести ее к тете Филлис хоть раз, — я дернула головой, подчеркивая последние два слова, — и я уйду. Я могу найти себе работу, собственно говоря, я буду искать ее в любом случае. Если я и останусь здесь, все равно буду искать работу, но это произойдет быстрее, чем ты думаешь, если ты попытаешься отвести ее к тете Филлис.

Я победила его, и он знал это.

— Боже мой! — пробормотал он, отворачиваясь.

На какое-то мгновение мне стало ужасно жалко его, и непрошеные слезы навернулись на мои глаза, но не покатились по щекам. Мне хотелось подойти к отцу, обнять его и сказать: «Не бойся, папа, никуда я не уйду. Все в порядке. И не беспокойся больше ни о чем, я получила хороший урок». Да, я хотела сказать это, но не сказала: я не была уверена в себе, не знала, действительно ли я могу свернуть на кривую дорожку или все будет в порядке. Внутри у меня был полный разброд; ситуацию можно было поправить лишь стаканчиком виски, после чего мне хотелось только болтать и смеяться.

Я медленно повернулась и пошла наверх. Констанция не спала. Она лежала и сосала палец, словно младенец. Увидев меня, она приподнялась в кроватке; я подошла, наклонилась над ней и слегка заплетающимся языком проговорила:

— Привет, дорогая, поцелуй на ночь свою мамочку.

Я покачнулась и ухватилась за край кроватки. Лицо дочери ясно вырисовывалось в лунном свете, она пристально смотрела на меня. Потом она коснулась моего подбородка своей маленькой ручкой и оттолкнула мое лицо.

— Я не люблю тебя, я ненавижу тебя, ты так противно пахнешь.

Дочь резко повернулась и накрылась с головой одеялом. Я медленно выпрямилась и, как слепая — поскольку слезы застилали мои глаза, — отправилась в свою комнату. Гнев и одновременно сентиментально-слезливая жалость к самой себе переполняли меня. Я была отвратительной особой, от меня дурно пахло. Боже мой! Я сорвала с себя одежду, легла в постель, уткнулась в подушку и зарыдала. Как ни странно, даже слезы не принесли мне сна. И когда наконец сон пришел ко мне, глаза мои были сухи и я чувствовала себя трезвой.

На следующее утро отец пришел ко мне в комнату с чашкой чая. Я открыла глаза, свет резанул мне по глазам яркой огненной полосой. Я закрыла лицо простыней; отец сел на край кровати, взглянул на меня и тихо сказал:

— Детка, я ужасно боюсь за тебя.

— О, папа, не начинай все заново.

— Нам надо поговорить, я не могу больше видеть, как ты катишься вниз. Каждый раз, когда ты отправляешься в гости к Молли, ты возвращаешься пьяной. Ты, которая даже вкуса спиртного не знала. Что с тобой происходит?

— Глупый вопрос, папа, не правда ли?

— Понимаю, девочка, понимаю, — он положил руку на мое плечо. — Но ты ничего не изменишь, ничего не улучшишь, если будешь убивать себя. Ты не создана для алкоголя, и, если будешь продолжать вести себя так, как в последнее время, он убьет тебя — сначала твой разум, потом тело. Я уже видел, как это случалось с некоторыми женщинами. Как мне плохо, девочка, плохо до глубины души.

Как ни странно, в то утро мне тоже было плохо до глубины души, я ненавидела себя, и мне были отвратительны воспоминания о вечеринке у Молли. Вечеринка была как вечеринка, просто это была не моя компания. А какую можно было назвать моей? Ту, в которой мужчины говорили на возвышенные темы? Было у меня такое… и общение оказалось поистине плодотворным! А там… там я рассуждала, как все эти приятели Молли. Так в чем же заключалась разница?

— И знаешь что, — продолжал отец, — Сэм тоже беспокоится за тебя. Это он присматривает за Констанцией — больше, чем миссис Паттерсон. Я имею в виду, когда не работает. И вот что я тебе еще скажу. Мне кажется, Сэм хочет жениться на тебе. Учти, он мне пока ничего не говорил, но я догадываюсь.

— Успокойся, отец, — тихо ответила я. — Я не собираюсь выходить замуж ни за Сэма, ни за кого другого.

Но почему я невольно подумала в этот момент о Теде, а не о Сэме? Да, Сэм мне нравился. Но он вызывал во мне лишь симпатию, в то время как Тед может, я чувствовала это, вызвать и нечто другое — как раз то, без чего нет любви. Ведь мне было всего двадцать два года.

— Не ходи больше к этой Молли, девочка. Обещай мне. Хорошо?

— Нет, отец, я не могу обещать этого. Молли — моя хорошая подруга! Но обещаю возвращаться домой вовремя. Вчерашнего не повторится.

— И не будешь так часто оставлять ребенка одного, когда меня нет? Когда я дома, я не против и сам присмотреть за Констанцией.

— Обещаю. Не оставлю ее одну, если не будет тебя или Сэма.

Он вздохнул, похлопал меня по руке и тяжело поднялся. Я проводила его взглядом. Только сейчас я заметила, как он состарился за пять лет, прошедших после смерти матери. Ему не было еще и пятидесяти, но он сильно сутулился, лицо было испещрено морщинами, и в нем не осталось больше ни жизни, ни силы — только та, что была необходима, чтобы рубить уголь. Но эта другая сила была совсем иной, отличной от жизненной силы.

После обеда я повела Констанцию на прогулку. Она, очевидно, забыла о своей ночной истерике. Чтобы уничтожить запах спиртного, который еще, может быть, исходил от моей одежды, я побрызгала ее духами. Когда мы пришли в город, я отправилась к Молли. Дверь ее дома оказалась, как обычно, открытой. В комнатах царил страшный беспорядок, никого не было. Я написала записку, что не смогу прийти к ней вечером, и положила ее на камин, но для Теда не оставила никакой весточки.

Вечером мы с отцом и Констанцией пили чай, когда раздался стук в дверь. Открывать пошел отец. Вернулся он с Тедом. Я встала из-за стола, чувствуя, как дрожат мои руки.

— Решил зайти посмотреть, как ты, — пояснил он.

— Садись, — предложил отец. — Ты пил чай?

— Нет.

— Ну так садись и чувствуй себя как дома, — проговорил отец.

Я заметила, что Тед понравился отцу. А соображал мой папа быстро. Да и я тоже. Тед знал, что у меня есть дочь. Что он знал еще, я понятия не имела, но он пришел, потому что искал меня. И мною овладело чувство благодарности.

Когда мы попили чай, отец предложил:

— Ну если хотите прогуляться, оставьте Констанцию со мной. Все будет в порядке.

Мы с Тедом переглянулись, потом я пошла наверх, тщательно накрасилась, надела другое платье и свое лучшее пальто. Потом мы стояли на углу улицы, в темноте, Тед держал меня в объятиях и целовал, и мы оба были трезвы, и я смеялась совсем немного.

Три дня спустя он сказал, что их подразделение переводят в другое место. Буду ли я писать ему?

Буду, ответила я.

— Скоро я демобилизуюсь, но до этого еще должен получить отпуск, — проговорил Тед, неотрывно глядя на меня. Потом поцеловал.

Я сказала, что с нетерпением буду ждать его отпуска.

Словно совсем молоденькая девчонка, я ощущала робость и неловкость, но голодное чувство, зарождавшееся во мне, говорило совсем о другом.

Отец пребывал в прекрасном расположении духа, в таком хорошем настроении я его не видела уже давно. Тед ему нравился. Мне тоже. А какого мнения был о нем Сэм? Насколько я знала, Сэм еще не встречался с ним, но каким-то образом узнавал обо всем, о чем хотел. Отец, вероятно, рассказал ему обо всем как можно деликатней, а Сэм промолчал в ответ. Внешне он не изменился, разве что стал вести себя со мной чуть более сдержанно, чем обычно…

Две недели спустя я получила первое из писем. Не от Теда. Письмо было без подписи, но едва я прочитала первую ужасную фразу, как поняла, кто автор. И застарелый страх, прорвавшийся, как вода сквозь шлюзы, вновь охватил меня. Повернувшись к стене, я почти видела, как Дон подкарауливает почтальона, как потом злорадствует, представив мою реакцию на все его грязные ругательства и угрозы. Может быть, мне следовало бы сделать так, как всегда советуют в полиции в подобных случаях — отнести письмо прямо им. Но с таким же успехом я могла прочитать его вслух, выйдя на улицу. Даже отцу я не могла показать его. Он был счастлив, и хотя не любил Дона и подозревал его во многих пакостях, вряд ли бы поверил, что тот мог написать такое. Что же касается Сэма, тот немедленно догадался бы, кто является автором, и в этом случае кровавой драки избежать было бы невозможно. Я боялась за Сэма, потому что и представить себе не могла, кто бы мог с успехом противостоять Дону Даулингу.

Я не сомневалась насчет причины, побудившей его написать это письмо. Тетя Филлис видела, как в тот вечер мы с Тедом выходили из нашего дома и как сердечно попрощался с ним мой отец. Дон решил припугнуть меня, заставить бросить Теда. Ну что ж, это ему не удастся. Я знала, что сделаю с этой писулькой — брошу ее в огонь, а если придут новые — их постигнет та же участь.