Кэтрин Куксон – Кристина (страница 40)

Теперь все смотрели на меня, и только мой голос заполнял помещение, каждый его уголок. Я попыталась остановить себя, но, когда какая-то женщина взяла меня за руку, я пронзительно закричала на нее. Потом Томми обнял меня, и я стала бить его руками и пинаться, и мой пронзительный крик поднял меня с земли, и я поплыла по воздуху. На какой-то кратчайший миг, такой короткий, что секунда по сравнению с ним показалась бы длинной, мною вновь овладел экстаз, подобный тому, что я испытывала ребенком, когда подпрыгивала в воздух, и я громко закричала на него:

— Прочь! Прочь!

Потом все исчезло…

Я чувствовала, что начинаю просыпаться, и, как всегда, когда меня ожидало днем что-то неприятное, постаралась удержаться за сон. Но это было какое-то другое желание и другой сон. Он был глубже, и я желала умереть в нем, не сознавая, почему именно я этого хочу. Но потом, подобно неотвратимой волне, понимание поднялось к самой поверхности моего разума. Я застонала: «О Боже! О Боже!»— и подняла веки. Отец сидел напротив и смотрел на меня. Был день, я лежала в незнакомой комнате. Я схватила его за руку и закричала:

— О, папа!

— Ну, ну, девочка, успокойся. С тобой все в порядке.

— О, папа! Что же мне теперь делать? — спросила я, но отец не понимал, что я имею в виду, поэтому он погладил мои волосы и повторил:

— Успокойся, успокойся.

Я села и оглядела комнату.

— Где я?

— Успокойся, все в порядке, — сказал он, похлопывая меня по плечу. — Ты помнишь Молли? Знаешь Молли? — он улыбался и говорил таким тоном, словно я была ребенком, успокоить которого можно было, напомнив ему о чем-то простом и обыденном.

— Да. Да, конечно, я знаю Молли.

— Тебе стало плохо, а она случайно оказалась поблизости и забрала тебя к себе. Потом она прислала мне записку, и я прочитал ее, когда пришел домой.

Мой рассудок как-то странно онемел. Хотя я сознавала, что Мартин мертв, что у него остались жена и двое детей, это казалось мне нереальным, не настолько реальным, чтобы вызвать во мне боль, потому что, после того как я проснулась и осознала, что произошло, мною овладело непонятное чувство — я словно закрылась сама от себя. Я как будто стала двумя различными людьми — один человек обладал моей головой, другой — сердцем, и тот, у которого было мое сердце, вовсе ничего не чувствовал. Я решила использовать того, который владел моей головой, и поднялась с кровати, завернувшись в пуховое стеганое одеяло. Мягко оттолкнув отца, я сказала:

— Я должна идти домой. Там ребенок.

— С девочкой все в порядке. Она с тетей Филлис.

Тетя Филлис означала для меня Дона.

— Где моя одежда?

— Послушай, не стоит так спешить. Я выйду в соседнюю комнату. Молли вот-вот вернется, она просто пошла что-то купить. Вот твои вещи, — отец указал на стул. — Одевайся потихонечку, — он похлопал меня по плечу и вышел, а я схватила одежду, стащила с себя ночную рубашку и вдруг поняла, что это не моя рубашка, у меня никогда не было такой — шелковой, мягкой, тончайшей и слишком короткой для моего роста. Я бросила ее на кровать и через несколько минут была одета. Я уже взяла пальто и шляпу, когда дверь открылась и вошла Молли.

— Тебе лучше? — проговорила она таким тоном, словно между нами не было долгих лет, в течение которых мы совсем не поддерживали тесных дружеских отношений.

— Да… да, спасибо, Молли, мне лучше.

— Послушай, куда ты спешишь?

— Мне надо домой, там ребенок. Но… но спасибо тебе, Молли.

Не обратив внимания на мои слова благодарности, Молли сказала: — Ну что ж, если ты решила идти, я найду кого-нибудь, чтобы подвез тебя, но все-таки умойся и перекуси.

— Нет, спасибо. Я только помоюсь.

— И выпьешь чашку чая. Давай.

Молли проворно провела меня в другую комнату, оказавшуюся гостиной, а оттуда — в кухню, к современной раковине с горячей и холодной водой. Я вымыла лицо, руки и вернулась в комнату. Молли подала мне и отцу по чашке чая и проговорила:

— Когда попьете, джип будет уже у двери, — едва закончив фразу, она вылетела из комнаты. Вероятно, Молли не бросала слов на ветер, потому что несколько минут спустя она вернулась и объявила — Сейчас он будет здесь, это мой приятель. Отвезет вас домой.

Услышав звук затормозившего возле дома автомобиля, я быстро встала, а отец взял меня за руку, как пациента, покидающего больницу, провел на лестничную площадку и помог спуститься по ступенькам. Молли, последовавшая за нами, мотнула головой в сторону водителя:

— Это Джо.

Тот кивнул и улыбнулся, потом помог мне сесть на переднее сиденье. Отец обошел джип, сел рядом и взял мою безвольную руку. Не помню, поблагодарила ли я Молли и водителя; через несколько минут я вновь оказалась в нашей кухне. Она выглядела для меня совершенно по-другому. Я стояла посередине, осматривая ее, словно никогда не видела прежде. Отец, помогавший мне снять пальто, мягко поинтересовался:

— Что такое, девочка? Что случилось? Что это на тебя нашло?

Я повернулась к нему и, как ребенок, бросилась в его объятия. Я плакала и плакала до тех пор, пока стала едва не задыхаться от собственных слез, пока он не начал просить, умолять меня остановиться, пока появившийся Сэм не стал поддерживать меня за голову, пока тетя Филлис не заявила: «Это пора прекратить. Сходи за доктором», пока Дон не попытался оттолкнуть брата и, схватив меня за плечо, не заорал: «Прекрати! Прекрати! Скажи, что случилось», пока не пришел доктор. И потом я погрузилась в некое подобие сна с большими цветными картинками, и, подобно нитке, которая то появлялась, то исчезала и отделяла один узор от другого, через этот цветной сон тянулась цепочка слов: «Мы должны поговорить, Кристина»… «Я люблю тебя»… «Ты — как звезда, сияющая на куче мусора»… Другие: «Пока я дышу — ты будешь мне нужна»… «Если смогу вырваться, буду здесь к семи».

Я лежала в постели неделю и не испытывала ни малейшего желания вставать. К жизни меня вернула Молли. Она навещала меня почти каждый день. Иногда она могла оставаться только на пять минут, поскольку, как она прямо говорила, мужчины, кордит[9] и купоны не оставляли ей времени даже сказать «Тпру! Приехали». Она садилась у меня в ногах, рассказывала о том, что будет делать после того, как война окончится и она сможет уйти с фабрики боеприпасов. А потом, подавшись ко мне, Молли вдруг заявила:

— И знаешь, Кристина, она окончится, все окончится. Жизнь не остановишь.

Я повернула голову на подушке, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Вот-вот, именно это ты и делаешь — смотришь на жизнь искоса. Знаешь, так не пойдет. Ты должна заново влиться в этот поток, — она придвинулась ко мне. — Послушай, Кристина, с тобой сыграли отвратительную шутку, но ты же не единственная, нет — клянусь Богом! Да ни в коем разе, и ты должна помнить об этом.

Мое лицо было таким же безжизненным, как и мой голос, когда я, глядя на нее, требовательно спросила:

— Да что ты знаешь об этом?

— Больше чем ты думаешь.

— Ничего ты не знаешь — одни догадки.

— Томми Тайлер — приятель Джо, а Джо — мой парень. Мы с ним как раз зашли в бар, когда ты подняла там шум. Нечего удивляться, что, после того как я привезла тебя к себе домой, Томми рассказал нам о твоих проблемах. Послушай, Кристина… — она накрыла ладонью мою руку, сжимавшую в горсти одеяло. — Мужики, они все одинаковые. Да я могла бы рассказать тебе такое, что у тебя волосы встали бы дыбом.

Я убрала руку; Молли выпрямилась и продолжила:

— Ладно, пусть будет по-твоему, но я сохранила вот это, — она открыла свою сумочку и достала одинарный газетный лист. — Это «Ревью» за прошлую субботу. Прочти хорошенько, и если это не изменит твоего мнения, тогда уже ничто не поможет, — она бросила лист на кровать, встала и уже более мягким тоном добавила — Приду завтра. Пока.

Я не ответила даже после того, как за ней закрылась дверь, не схватила газету, а лежала, глядя на нее, и желала, чтобы в ней было написано вовсе не то, что, я знала, там было — вовсе не то, что ослабило бы мою любовь к нему. Он был мертв, а я хотела сохранить о нем добрую память. Я медленно подтянула к себе газету. С фотографии на меня смотрело его лицо, вытянутое бледное лицо с темными глазами. Он был в форме, рядом с ним стояла женщина, тоже в форме — та самая, которую я видела тогда в доме полковника Финдлея. Под снимком была подпись: «Капитан ВВС Фоньер-Беллинг и миссис Фоньер-Беллинг. Фотография сделана в тот день, когда миссис Фоньер-Беллинг была удостоена награды за свои выдающиеся заслуги в Женской добровольной службе».

Я прочитала полторы колонки, медленно, словно снимая с газетного листа каждое слово. Мартин был племянником полковника Финдлея, он провел детство во Франции, поскольку его отец был французом по происхождению, но часть каникул проводил со своим дядей и кузинами. В июне 1940 года он женился на своей двоюродной сестре — их дружба началась еще в детские годы. За проявленный в боях героизм он также был награжден. Давая Мартину передышку от боевых операций, его перевели в Литтлборо, где он выполнял важную работу — обучал молодых пилотов. Во время одного из учебных полетов его самолет врезался в холм неподалеку от Брукерз-Фелл. Летчик-стажер также погиб.

Информация о Мартине занимала половину колонки. Вторая часть материала была посвящена миссис Фонтьер-Беллинг и ее деятельности в рядах Женской добровольной службы. В конце было упомянуто о том, что полковник передал свой особняк в распоряжение военных властей до конца войны и что, вернувшись на север Англии, миссис Фоньер-Беллинг сняла небольшой домик в Литтлборо. После войны она намеревалась поселиться с мужем во Франции.