Кэтрин Куксон – Кристина (страница 14)

— О, Кристина, ты такая восхитительная.

Я не стала отрицать, как сделала бы, если бы подобное заявление исходило от Дона или Ронни, а мягко спросила:

— Правда, Сэм?

— Угу, — кивнул он, потом посмотрел на отца, который стоял возле плиты, и они понимающе улыбнулись друг другу.

— В общем, если мы идем, надо поспешить, а то попадем туда к шапочному разбору, — проговорил несколько нетерпеливо Ронни. Мать помогла мне надеть пальто, повернула лицом к себе. Смахнув воображаемую пылинку с моего плеча и поправив крестик на шее, она тихо сказала:

— Развлекайся, девочка.

Однако ее тон скорее опровергал значение слова «развлекайся», оно звучало как предупреждение. Однако мать продолжала улыбаться. Подошел и отец. Я присоединилась к Ронни и Дону.

Смущаясь, я вышла на улицу. Возле двери своего дома стояла тетя Филлис. Я улыбнулась ей, но она не ответила на мою улыбку. Она не могла не видеть моего платья, ведь пальто было распахнуто, однако не сказала ни слова, а, глядя на Дона, резко произнесла:

— Учти, я не собираюсь дожидаться тебя всю ночь! — потом, заметив Сэма, который стоял на ступеньке крыльца возле моих родителей, сказала — Иди сюда, я тебя ищу.

Мы пошли по улице, я — между Ронни и Доном. На углу, прислонившись к стене, стоял наш сосед, мистер Паттерсон, и с ним еще двое мужчин. Он жевал длинную соломинку. Увидев меня, сосед быстро вытащил соломинку изо рта и воскликнул:

— Бог ты мой! Кристина, ты сегодня потрясающе выглядишь! Собираешься повеселиться?

— Да, мистер Паттерсон, иду на вечеринку для прихожан.

— Так и надо, девочка, веселись, пока молодая. И глазом не успеешь моргнуть, как состаришься. Жизнь летит, Люди — всего лишь перышки над огнем.

Мы пошли дальше. Дон пробормотал:

— Перышки над огнем. Состаришься и глазом не успеешь. моргнуть. Меня от него тошнит. Такие никогда не были молодыми. Со мною-то этого не случится.

Ронни, подавшись к нему, шутливо поинтересовался:

— А что ты намерен делать — пересадить себе обезьяньи железы?

— Угу, это и будут обезьяньи железы, но только в виде денег. Только такие железы и нужны человеку. Деньги не позволят мне стареть, я уж позабочусь об этом.

Ронни сузившимися глазами оглядел Дона с головы до ног, потом сказал:

— Ну что ж, похоже, первую дозу ты уже получил. Где ты взял деньги, чтобы так разодеться?

Дон откинул голову и медленно, неловко покачал ею из стороны в сторону.

— Не твое дело. На прошлой неделе я давал тебе шанс подзаработать, но ты не хотел пачкать руки.

Лицо моего брата окаменело, а его голос напоминал рычание.

— Я не собираюсь искать приключений, занимаясь всяким сомнительным бизнесом.

— Никакой он не сомнительный. Бизнес — да, но не сомнительный. Если ты купишь что-то за три пенса, а продашь за шесть — это бизнес, в нем нет ничего сомнительного.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, но…

— Послушайте, мы идем на вечеринку или на матч по боксу — кто мне скажет? — мой голос звучал холодно, слова были произнесены тоном взрослой женщины. Я и чувствовала себя взрослой — таков был эффект от этого платья. И мои слова подействовали на обоих — они замедлили шаг и рассмеялись. Потом, видно, им пришла в голову одна и та же мысль, они вдруг схватили меня за руки и понеслись вниз по холму. Мы словно снова стали детьми, и в этот миг радостного предчувствия и волнения прикосновение руки Дона к моей руке не доставляло каких-то неприятных ощущений.

Как раз в тот самый момент, когда мы должны были увидеть мост, Ронни и Дон внезапно остановились, и я затрепыхалась между ними, словно готовый взлететь воздушный шар, пытаясь высвободить руки. Потом и я замерла на месте, увидев двух парней — нет, точнее сказать, молодых мужчин; именно они были причиной внезапной остановки моих спутников. Незнакомцы смотрели на нас, стоя неподалеку от дороги. Оба одеты в серые брюки и спортивные куртки, а шеи были замотаны длинными шарфами.

Эти шерстяные шарфы в разгар лета должны были выглядеть нелепо, но у меня, наоборот, создалось впечатление, что это мы представляем для них нечто странное и причудливое. Прищурившись, они внимательно и оценивающе рассматривали нас. Но я не испытывала чувства обиды из-за этого, скорее интерес, поскольку более высокий из двоих парней почему-то казался мне знакомым. Его лицо было бледным, цвет глаз с такого расстояния я различить не могла — видела только, что они яркие и темные. Волосы были каштановыми и слегка курчавыми, фигура стройной, очень стройной, а роста он был такого же, как Дон.

Когда мы прошли мимо, Дон презрительно улыбнулся:

— Меня от таких тошнит.

Я быстро взглянула на брата, но Ронни почти тем же самым тоном выразил солидарность с Доном.

— Кто это? — спросила я.

— Маменькины сынки, — ответил Дон. — Из Брамптон-Хилла. Они еще ходят в школу и, чтобы показать это, носят шарфы. Повесил бы их на этих шарфах, честное слово.

— Ты имеешь в виду колледж? — с внезапно пробудившимся интересом спросила я.

— Называй как хочешь, но все равно это школа, а такие типы покупают себе хорошую работу за деньги. Да пошли они! — он сплюнул в канаву, а я на миг закрыла глаза и поежилась.

Почувствовав мое состояние, Ронни уже веселым тоном сказал:

— Да ладно, давайте жить сегодняшним вечером. Вперед, на вечеринку, к светской жизни Феллбурна, — он засмеялся, хотел взять меня за руку, но передумал — Дон проделал бы то же самое.

Минут десять спустя мы стояли у дверей школы. Отец Эллис приветствовал меня:

— Кристина! Ну-ну… — он окинул меня взглядом. — Новое платье. Это… это твоя мать сшила?

— Да, святой отец, — ответила я, чувствуя легкое смущение, потому что он не понизил голос и его слова привлекли внимание большинства парней, стоявших у входа. Они застегивали и расстегивали пиджаки и смотрели на меня — одним из них был Тед Фаррел. Когда я окончила младшие классы, он уже был «большущим мальчишкой», и мне было всегда приятно смотреть на него; сейчас, когда он находился так близко и нас не разделяло пространство церкви, где я мельком видела его на службе по субботам, я обнаружила, что мое отношение к нему не изменилось.

Я отвернулась от компании парней и посмотрела на школьные часы. Было двадцать минут восьмого. Вечер будет продолжаться до половины одиннадцатого — три часа, исполненных очарования…

В половине десятого я стояла на кухне и глазами, полными отчаяния, смотрела на мать. Ронни, потупившись, стоял рядом. Из носа у него текла кровь, на подбородке был порез, с куртки свисал надорванный рукав.

— Что… ради всего святого, скажите, что случилось? — спросил отец.

Мать ничего не сказала. Я разрыдалась, побежала наверх и бросилась на кровать. Несколько минут спустя в комнату вошла мать. Она подняла меня и стала помогать снимать платье. Потом молча сложив его, убрала в нижний ящик комода. Усадив меня на кровать, она взяла мою руку и тихо произнесла:

— Расскажи, что случилось, девочка.

Не поднимая глаз и качая головой, я пробормотала:

— Это все Дон, он не хотел, чтобы я с кем-то танцевала, кроме него. Один парень, Тед, Тед Фаррел, пригласил меня, а Дон сказал, что если… что если я еще раз пойду танцевать с ним, он…

— Продолжай, — проговорила мать.

— Он отделает его так, что родная мать не узнает.

— А что Ронни? Он знал об этом?

— Он… он… — я вдруг почувствовала, что не могу сказать ей о том, что и Ронни предупредил меня, чтобы я не танцевала с Тедом Фаррелом. Как я могла объяснить ей? Мы с Ронни бродили по комнатам, и он, стиснув мою руку, шептал: «Послушай, что я тебе скажу, Кристина. Ты не поощряй Теда Фаррела, потому что у него дурная слава. Он нехороший парень — потом не оберешься неприятностей».

— Где они дрались?

— Я… я не знаю, наверное, возле бойлерной. Я видела, как Тед вышел с двумя парнями, а потом Дон сказал Ронни: «Пошли».

— А где же был отец Эллис?

— Занимался вистом. Кто-то потом сказал ему, он вышел на улицу и остановил их, и… о мамочка! — я уронила голову ей на плечо. — Все смотрели на меня, как будто… как будто…

— Ну-ну, успокойся. Посмотри-ка на меня. — Когда я подняла глаза, она спросила — Тебе нравится Дон — хоть немного?

— Нет, мама. Нет… нет!

Она сделала глубокий вздох, потом воскликнула:

— Слава Богу, что так. Я знала, что ребенком ты не любила его, но, знаешь, девушки взрослеют и меняются, и часто в подростковом возрасте они… ну, они…

— Мне никогда не понравится Дон. Я… я боюсь его, мама.

Она пристально и строго взглянула на меня и твердо сказала:

— Никогда не бойся его, он этого и добивается. Дон — нехороший парень, Кристина. Есть в нем что-то такое, я не знаю, как это определить, но что-то есть.

Я понимала, что она имеет в виду, и когда она проговорила: «Ты должна держаться от него как можно дальше», я не ответила, но спросила себя с некоторым отчаянием: как это можно сделать, если он живет буквально в одном с нами доме?

Чувствуя мое состояние, мать сказала: