Кэтрин Коулc – Сквозь исчезающее небо (страница 29)

Орион: Нет.

Во мне поднялась настоящая злость.

Я: Ладно. Вы вне игры, а я — нет. Я займусь этим сам.

Это было глупо. И чертовски опасно. Но, черт возьми, я все равно собирался помочь.

14

Брейдин

Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком. Разумом я понимала, что звук едва слышный, но мне он показался пушечным выстрелом. Или гвоздем, вбитым в гроб, где еще теплилась надежда.

Слева, из маленькой гостиной, доносились звуки видеоигры и лай Йети в ответ на один из радостных возгласов Оуэна. Но я не могла туда войти. Пока не могла.

Вместо этого я прислонилась к двери и медленно сползла на пол. Подтянув колени к груди, я обхватила их так крепко, как только могла, надеясь, что это не даст горю, страху и боли выплеснуться на потертый деревянный пол.

Я не могла сломаться. Потому что, если сломаюсь сейчас, уже не соберу себя заново.

Звук игры оборвался, и из-за угла выглянул Оуэн с любопытным лицом. Я попыталась вытащить из себя остатки сил, которых уже не было, и улыбнуться, но улыбка дрогнула.

Оуэн нахмурился, подошел ко мне, а следом, вприпрыжку, примчалась Йети. Он тоже опустился на пол и продел руку в мою.

— Ты грустишь?

Йети тут же развалилась у меня на коленях, наотрез отказываясь признавать, что ее шестьдесят четыре килограмма — это вовсе не размер комнатной собачки.

— Да, мне грустно.

Воспитывая Оуэна, я точно знала одно: в нашем доме любые чувства имеют право на жизнь. И он может говорить о них всех без страха. Я не хотела, чтобы он рос так, как росла я, где единственным допустимым состоянием было совершенство, а эмоции считались слабостью.

Оуэн крепче сжал мою руку.

— Мистеру Дексу не понравилось твое печенье-сисечки?

Один уголок моих губ приподнялся.

— Нет, по-моему, ему как раз очень понравилось.

Оуэн запрокинул голову, чтобы получше всмотреться в мое лицо.

— Тогда почему ты грустишь?

В горле вдруг стало мучительно сухо. Будто я прошла шестнадцать километров по Сахаре без капли воды.

— Я скучаю по Нова.

Все, что касалось Нова и Оуэна, давно превратилось для меня в опасную прогулку по канату. В первые месяцы я была так уверена, что ее вот-вот найдут, что не хотела взваливать это на своего семилетнего сына. А потом ложь просто разрослась. С каждым днем она становилась все тяжелее. И теперь я уже не понимала, кого пытаюсь защитить — Оуэна или себя.

По его лицу скользнула боль.

— Она нас больше не любит?

Эти слова превратили мучительную боль в нечто совсем невыносимое. Мое сердце раскололось на такие осколки, которые уже никогда не собрать. А если бы каким-то чудом и удалось, оно все равно уже не стало бы прежним. Осталось бы перекошенным, с рваными краями и утратами. Едва живым.

— Она любит нас больше всего на свете, — хрипло выдавила я и сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. — Просто что-то не дает ей говорить с нами и видеться. И это не ее вина.

Тонкие брови Оуэна сошлись на переносице.

— Как будто ее наказали и не выпускают?

— Что-то вроде того.

Ничего лучше я придумать не могла.

На его лице вспыхнула такая сердитая гримаса, что я и не подозревала, сколько в нем может быть жара.

— Тогда это что-то дурацкое.

Обычно я не позволяла этому слову звучать у нас дома, но сейчас была с ним совершенно согласна.

— Еще какое.

Оуэн положил голову мне на плечо.

— Я люблю тебя, мам.

И тут меня пронзила уже другая боль. Та, что бывает от красоты. От ошеломляющей красоты настоящего мгновения рядом с тем, кого любишь больше всех на свете.

— Я тоже тебя люблю.

И этого должно было хватить, чтобы идти дальше. Просто должно.

Я уставилась на кофеварку, мысленно умоляя ее варить побыстрее, пока Оуэн носился по домику кругами, а Йети с лаем мчалась за ним по пятам.

Господи, как же мне нужен был кофеин. Весь кофеин, какой только есть на свете. Я положила ладонь на кофеварку.

— Пожалуйста, не подведи меня сегодня. Отдай мне всю свою прекрасную живительную силу.

Потому что ночь выдалась в лучшем случае рваной. Когда за один день дважды вскрываешь самые глубокие раны, демоны не заставляют себя ждать. И этой ночью они пришли во всей красе. Кошмары, в которых Нова звала меня, спрашивала, почему я ее не нашла, требовала ответа, почему я ее бросила. В конце концов около четырех утра я просто сдалась.

По домику разнесся звонок в дверь, и Йети тут же залаяла, а Оуэн резко сменил направление.

— Я открою! — крикнул он.

— Оуэн, не надо, — сказала я и поспешила за ним.

Но было поздно. Он распахнул дверь, и на пороге оказался настоящий великан — сто девяносто три сантиметра мышц, с чуть более заметной щетиной, чем вчера, и темными кругами под глазами.

Оуэн упер руки в бока.

— Тебе не понравилось печенье-сисечки, которое испекла моя мама?

Мне вдруг захотелось натянуть толстовку на голову и так и остаться под ней.

По воздуху прокатился тихий смешок, и меня будто задела невидимая волна.

— Печенье-сисечки мне очень понравилось, — заверил его Декс.

Оуэн прищурился, глядя на мужчину у нас в дверях.

— Она расстроилась, когда вернулась от тебя.

— Так, — сказала я, обнимая сына за плечи. — Оуэн, какое у нас правило насчет двери и незнакомцев?

— Это был не незнакомец. Это был мистер Декс. Он, конечно, вечно хмурый, но, по-моему, не плохой.

Никогда еще не звучала такая правда.

Губы Декса дрогнули.

— Прости за хмурый вид. Но мама права. Тебе нельзя открывать дверь, пока она не разрешит. — Его взгляд скользнул ко мне. — Если бы у вас была камера, вы бы видели, кто стоит у двери, еще до того, как откроете.

Оуэн чуть не пустился в пляс рядом со мной.

— Мам, нам точно нужна камера. Это было бы вообще огонь. Я бы сделал ей голос, как у робота!