Кэтрин Чиджи – Книга вины (страница 18)

– Может быть, – сказал Лоуренс, – они сейчас лежат у себя в спальне и разговаривают о нас.

И у нас как будто засосало под ложечкой – что-то вроде голода.

Я закрыл глаза и почувствовал, как мои братья где-то рядом, почти в полной темноте, пытаются материализовать девочек из теней на синих бархатных шторах, из пятна воды на потолке.

– О чем мы будем с ними говорить? – спросил я чуть погодя.

Уильям не ответил, а Лоуренс произнес только “М-м”, прежде чем тоже провалиться в сон. Я еще немного полежал, стараясь не шевелиться и заставляя себя ни о чем не думать, но бессонница не отпускала.

Раздвинув шторы, чтобы хоть что-нибудь видеть, я полез под кровать за куском мыла и ножом, которые там спрятал. Пока что я был вполне доволен своей работой – из бледно-зеленого, пахнущего сосной бруска начала проявляться фигурка. Я положил мыло на подоконник, рядом с оленьими рогами, и принялся снимать стружку за стружкой. В лунном свете моя рука выглядела чужой, нечеловеческой, будто выросла из костяных ветвей рогов. Лезвие ножа, казалось, двигалось само по себе. Насколько мог, я вырезал тело и волосы. Браться за лицо сейчас было слишком рискованно, а спать по-прежнему не хотелось.

Когда я открыл дверь, из верхней гостиной донеслись сочные и яркие звуки трубы. Ночная мама, как обычно, сидела в своем кресле, притопывая ногой в такт тихо игравшему радио. Она вязала новое одеяло, хотя мы уже много лет в них не нуждались, в шкафах и комодах опустевших спален и так лежали десятки одеял вместе с мешочками лаванды, чтобы отпугивать моль и чешуйниц, которые на самом деле насекомые. Рядом с радиоприемником стоял старый пульт управления, он загорался, когда мы нажимали кнопки рядом с кроватями. Я провел пальцем по многочисленным рядам имен. Некоторые из них, принадлежавшие тем, кто уехал в Маргейт очень давно, были заклеены изолентой телесного цвета, чтобы сверху можно было написать новые имена. Я вспомнил, как однажды ночью мы с Уильямом проскользнули в комнату уехавшего мальчика, нажали на кнопку и выбежали оттуда, стараясь не шуметь. Лоуренс остался в постели – он сказал, что не собирается нарушать правила, поэтому мы обозвали его занудой и, прежде чем улизнуть, забросали подушками. Услышав, как Ночная мама идет по коридору и входит в пустую комнату, мы выглянули из двери, пихая друг друга локтем и хихикая до слез. Уильям поманил меня, прошептав, чтобы я подошел ближе, и я увидел Ночную маму – она стояла на коленях на полу и плакала, прижавшись щекой к подушке уехавшего мальчика, а черепаховые гребни почти выскользнули из ее распустившихся волос. У нее перехватило дыхание, когда она нас заметила, и некоторое время она молчала, а потом заговорила. Разве наши матери не делали все возможное, чтобы научить нас состраданию? Разве сострадательные люди поступают так, как мы? Нет, Ночная мама, сказал я и опустил голову, чтобы показать, как сожалею о содеянном. Но Уильям продолжал хихикать и не мог остановиться. Ведя нас обратно в постель, Ночная мама сказала, что боится за нас, и позже мы сошлись на том, что это прозвучало странно и не особенно сострадательно. Мы были уверены, что она запишет нас в “Книгу вины”, но там ничего не появилось, хотя мы проверяли каждый день в течение недели. Когда Уильям захотел снова провернуть этот трюк, я впервые в жизни сказал ему нет. Лоуренс тоже отказался. Уильям тогда очень долго дулся.

– А это одеяло для кого? – спросил я.

– Мне нужно чем-то занять руки, – ответила Ночная мама.

Одеяло было мягким и ажурным, нежно-лимонного оттенка – такое вяжут для ребенка еще до его рождения, когда не знают, мальчик будет или девочка.

Я потеребил оторвавшуюся нитку на пижаме, и Ночная мама заметила, что это очень плохая привычка и я так распущу весь шов, но я все равно продолжал ее теребить.

– Почему ты сказала министру, что найти нам новые дома – это хорошая идея? – спросил я.

– Потому что это хорошая идея. Вы будете жить в реальном мире.

– Но ты не сможешь поехать с нами.

– Нет, не смогу. – Ее лицо ничего не выражало, и она не отрывала глаз от вязания.

– И мы не попадем в Маргейт.

– Но семья намного лучше, чем Маргейт. Поверь мне.

Я насупился.

– Поверь мне.

– А эти семьи, какими они будут?

– Думаю, самые обычные люди. С добрым сердцем.

– Как на той картине над лестницей?

Мать позволяет маленькой девочке встать на стол, накрытый к чаю. Отец кладет руку на голову мальчика в платье.

– Наверное, не настолько богатые.

– А откуда мы узнаем, что им сказать?

– Для этого и существуют Дни социализации. Чтобы вы могли попрактиковаться.

– Но мы же будем практиковаться с другими детьми из “Сикомор”.

– М-м.

Радио вполголоса сообщило, что пришло время послушать Шопена, и заиграла фортепианная музыка.

– Когда придут юные леди, – спросил я, – надо будет пожать им руки?

– Пожалуй, это было бы вежливо, – сказала Ночная мама.

– И что потом?

– Ну, вы предложите им сесть. Возможно, поинтересуетесь, как они доехали. Представитесь.

– Но как же нам танцевать с ними, если мы будем сидеть?

– Вряд ли вы побежите танцевать сразу же, как только они переступят порог. Сначала вы немного пообщаетесь.

– Понятно, – сказал я. Мне показалось, что это стоит записать. – А надо говорить им, что они хорошо выглядят?

– Да.

– Даже если они не выглядят хорошо?

– Да.

– Но это же ложь.

– Иногда мы лжем из добрых побуждений.

Я кивнул – мы уже обсуждали это на уроке этики.

– И как я узнаю, какая из них моя?

– Боже мой, – сказала Ночная мама, нечаянно зацепляя спицей лимонную шерсть, – мы же не распределяем их между вами, как… как порции в День курицы. Все должно получиться само собой. Вы немного пообщаетесь, потом Дневная мама включит музыку, и ты спросишь одну из них: “Не хочешь потанцевать?” – и она ответит: “С удовольствием”, и вы пойдете танцевать. А потом ты пригласишь другую девочку и так далее.

– Если они тройняшки, как мы их различим?

– По одежде, наверное. Но я не думаю, что они тройняшки.

– А если Уильям подцепит самую красивую?

– Никто никого не подцепит.

– Он именно так и сделает.

– Я уверена, что все они будут одинаково милые. Каждая по-своему.

Я подумал, что первым делом с утра пойду в библиотеку и поищу статью “Беседа”, чтобы понять, как разговаривать с юными леди, поскольку от Ночной мамы помощи ждать не приходилось.

Ночная мама переменила позу, и я заметил, что из-под ее бедра что-то выглядывает. Что-то спрятанное в спешке.

– Что это? – сказал я.

– Что?

– То, на чем ты сидишь.

– Просто книга. Ерунда. Ничего такого.

– Почему ты сидишь на книге?

Тихая фортепианная музыка лилась, как струи дождя. Ночная мама, хмуря брови, распустила последнюю петлю.

Я, конечно, видел книги и раньше, мистер Кендрик продавал их в своем магазинчике на углу, его безвкусные витрины пестрели книгами в мягких обложках – то врачи и медсестры, то мужчины в узких брюках в окружении громадных собак. “Что это такое?” – спросил я Утреннюю маму во время нашего первого визита в деревню, и она сказала, что это дребедень, не стоящая моего внимания.

А в другой раз, когда мы с ней и Лоуренсом переходили улицу, мимо нас прошел школьник, и из его расстегнутого портфеля выпала книга. Я машинально поднял ее. Она была маленькая, легкая и изрядно потрепанная – ее явно не берегли так, как мы берегли “Книгу знаний”, – а на обложке было написано: “Конь и его мальчик”.

– Эй! – закричал школьник. – Это мое!

– Я ее не крал, – начал я, но он выхватил книгу и пнул меня по ноге.

– Даже не больно, – сказал я, и тогда он ударил в живот.

Я стиснул зубы, не желая ничего ему показывать.

– Ты и правда не чувствуешь боли, – сказал он.