Кэтрин Чиджи – Книга вины (страница 13)
И тут министр удивила сама себя:
– Возможно, именно такой сдвиг в восприятии нам и нужен.
Интервьюер рассмеялся.
– И чем это кончится? Дадим им гражданство? Разрешим вступать в брак? – Он покачал головой.
– Что касается телевидения, – сказала министр, – в особых случаях детям разрешается смотреть некоторые передачи – например, рождественское обращение королевы, – но не более того. То же самое относится к радио и газетам. И, как вы сами сказали, в заголовки эта тема обычно не попадает.
– Но что произойдет, когда они будут жить в обществе и узнают правду?
– Почти наверняка они ее не узнают. Будут действовать те же законы о неразглашении информации. Те же сдерживающие факторы. Вплоть до прошлого года обычные люди знали правила и жили своей жизнью, даже не задумываясь о Проекте.
– Пока обычные люди не столкнулись с воспитанниками лицом к лицу и им не пришлось крепко задуматься, – возразил интервьюер. – Пока не случился Фламборо.
– Как я уже сказала, инцидент во Фламборо был единичным, и с замешанным в нем воспитанником разобрались. Кроме того, воспитанники – дети – будут жить в любящих семьях, что, как показывают наши исследования, имеет решающее значение. И если они что-то да узнают, семьи преподнесут им всю историю в героическом ключе, сделают упор на том, что каждый ребенок внес свою лепту.
– Как носители генетических заболеваний, которые после Гетеборга выбрали добровольную стерилизацию?
– Что-то в этом роде, да.
– Но эти
Под светом софитов было нестерпимо жарко. Пальцы сделались липкими, лицо плавилось, как воск.
– Как вы знаете, Брайан, до сих пор приюты не входили в круг моих задач, так что об исторической стороне вопроса вам лучше спросить премьер-министра или самого доктора Роуча, но я могу заверить вас и всех зрителей, что воспитанники не представляют абсолютно никакой угрозы. В конце концов, некоторые
– Другими словами, отнимают рабочие места у британских граждан.
– Ну, я бы не стала…
– Кроме того, это представители старшего поколения. Те, кого вы собираетесь выпустить сейчас, совсем другие. Их невозможно сравнивать.
– Как я уже сказала, они пройдут тщательный отбор, и мы планируем провести дни социализации между разными приютами, чтобы дети вместе отработали сценарии из реальной жизни. И это будет возможность…
– Правда ли больницы продолжат то, на чем остановились приюты?
– Я так понимаю, что клиническая модель разрабатывается уже давно, да, но, опять же, это вопрос к премьер-министру и доктору Роучу – я не могу говорить за них. Нам следует сосредоточиться на другом, мы должны приветствовать возможность, которую это решение дает людям с потребностью в общении. Бездетным парам или тем, у кого только один ребенок, мечтающий о брате или сестре. Пожилым и потерявшим близких. Это выгодный для обеих сторон вариант.
– Вы хотите сказать, что эти… эти индивиды внезапно научатся доброте?
Именно так это и прозвучало.
– Да, – сказала министр, понимая, что обещает то, чего почти наверняка не сможет обеспечить. – Именно это я и хочу сказать.
Дома ее муж смотрел по телевизору дартс с выключенным звуком. Игрок в золотой рубашке прицелился, изящно взмахнув рукой, напоминающей белую птицу. Он попал в утроение сектора 20 раз, другой, третий, и дротики воткнулись так близко друг к другу, что наверняка угодили в одну и ту же дыру.
– Слава богу, все наконец-то позади, – сказала она.
– Что позади?
– Мое интервью.
– Оно было сегодня?
Она не могла его винить – сама ведь делала вид, что это не такое уж и важное событие.
– Как прошло?
– Так себе. Меня пару раз пытались подловить.
– Но ты всегда знаешь, что сказать. Умеешь выкрутиться.
– Думаешь?
– Да. Ты изворотливая. Когда эфир?
– Завтра вечером, я как раз успею вернуться из “Капитана Скотта”. А почему ты смотришь дартс?
– Это напоминает мне об отце.
На экране мужчина с пышными бакенбардами делал короткие тренировочные замахи, потом запускал дротики. Снова утроение сектора 20 – раз, два, три.
– Почему они не целятся в яблочко?
Он пожал плечами:
– Это как-то связано с подсчетом очков – им нужно выйти в ноль.
– Какая же это победа – ноль очков?
– Не знаю. Мама никогда не разрешала мне играть. Пойдешь учиться играть на фаготе, сказала она, хоть чего-то добьешься в жизни.
Сильвия поднялась наверх, в ванную в нежно-голубых тонах, пустила горячую воду, подождала, пока та не стала обжигающей, и принялась снимать макияж. Он размазывался по полотенцу, как грязь. Когда муж лег в кровать, она уже крепко спала.
На следующий день она надела темно-синий костюм и кремовые туфли на каблуках. Возможно, это было не самое разумное решение – замшевые туфли легко пачкались, – но она ведь собирается всего лишь в Хэмпшир. Не в джунгли, не в угольную шахту. Это не Фламборо, если уж на то пошло. Никакой опасности нет, напомнила она себе. Совершенно никакой. Тем не менее в то утро она сказала мужу, что любит его, и положила в сумочку кухонный нож.
– Эванс, не могли бы вы приоткрыть окно? – попросила она своего водителя, когда они добрались до окраин Лондона. День был жаркий, а костюм на ней слишком плотный.
– Конечно, мадам. Все что угодно, только скажите.
“Отвезите меня куда-нибудь в другое место, – хотела попросить она. – Не оставляйте меня там”.
Но вскоре они уже подъезжали к высокой каменной стене, и привлекательная молодая женщина с рыжеватыми волосами, в простом сером платье, распахивала ворота.
Винсент
Мы поняли, что что-то не так, когда увидели в столовой всех трех наших матерей. Мы почти никогда не видели их вместе.
– Что случилось? Что-то с доктором Роучем? – спросил я.
Он был уже немолод и дальше не молодел – он говорил нам об этом почти при каждом визите. Он больше не мог гонять с нами мяч по саду, не мог демонстрировать свои коронные крученые подачи, пока мы ждали в конце нашего импровизированного крикетного поля с битой наготове, пытаясь предугадать его стратегию. Когда мы тянули его за рукав на улицу, он отнекивался, уверяя, что у него отказывают суставы и болит спина. Мало-помалу он покидал нас. Мы боялись того дня, когда потеряем его совсем.
– С доктором Роучем все в порядке, – сказала Утренняя мама, которая, видимо, припудрила лицо: ее веснушки стали бледнее. – Более того, он приедет в самое ближайшее время.
У доктора не было причин навещать нас снова так скоро. Наши симптомы ведь прошли. Легкая бессонница, остаточные синяки и слабость. Изредка тошнота. Ничего тревожного.
– У нас потрясающие новости, мальчики, – объявила Дневная мама. – После обеда мы ждем очень важного гостя. Член кабинета министров, представьте себе.
Правда, восторга ее лицо не выражало. Как и лицо Ночной мамы, которая смотрела на остывающие на решетке тосты.
– Новое правительство хочет внести изменения в жизнь приютов “Сикомор”, – сказала Утренняя мама. – Для нас большая честь, что министр решила посетить именно наш приют и посмотреть, как он устроен.
– Какие изменения? – спросил я.
– Да всякие. – Утренняя мама наклонилась, чтобы стереть полоску на зеленом линолеуме. – Думаю, она расскажет нам все в подробностях, когда будет здесь.
– То есть министр – женщина? – спросил Уильям.
– А почему бы министру не быть женщиной? – отозвалась Утренняя мама. – Вспомни Жанну д’Арк.
Она читала нам статьи из “Книги знаний”, и ее глаза сияли, когда она рассказывала, как Жанна,
– И наш новый премьер-министр тоже женщина, – продолжала она. – И к тому же дочь простого учителя. Великолепный пример для подражания.
– Возможно, и ее сожгут на костре, – пробормотала Ночная мама.
Утренняя мама бросила на нее свирепый взгляд.