Кэтрин Бейквелл – Цветочное сердце (страница 30)
Свободной рукой он снова потер глаза, потом шею.
Снадобье для облегчения головной боли. Оно простое, его учат одним из первых.
Каждое ощущение пациента следовало внимательно рассмотреть и сбалансировать.
Я наполнила молочник молоком и поставила на плиту. Из кладовой достала большую жестянку с какао, которое, являясь вкуснейшим утренним угощением, отлично помогает от различных болей, и смешала с несколькими ложками крупнозернистого сахара, что часто сочетают с ароматными маслами и прописывают для смягчения кожи и при боли в суставах.
Я растерла в ступке незабудки в ярко-синюю пасту. Если верить магам древности, синий – самый успокаивающий цвет для глаз. Я приправила пасту какао и сахаром, затем полила смесь лавандовым маслом. Выписывая длинной ложкой восьмерки, вмешала незабудки и масло в сахар. Краем глаза заметила, как шевельнулся на стуле Ксавье. Я почти забыла, что он там и, не отрываясь, за мной следит. Смешивание ингредиентов снадобья действовало гипнотизирующе – совсем как наблюдение за Ксавье.
Друг положил руки на колени, швабру устроил на полу рядом с собой. Под темными глазами Ксавье залегли тени, но взгляд оставался внимательным. Черные волосы свесились на один глаз. Я поняла, что мне страстно хочется их поправить. За ухо Ксавье заткнул один из моих ландышей. Он выпрямил спину и вскинул брови.
– Вам нужна помощь?
Мои щеки заалели. Чем же я занималась?
– Мне… ну, мне нужно спеть этому снадобью.
Губы Ксавье растянулись в ухмылке.
– Мне уши заткнуть?
Я засмеялась слишком громко, потом наклонила голову, чтобы не встретиться с ним взглядом.
– Певица я бездарная, так что лучше заткните, это для вашей же безопасности.
– Я здесь не для того, чтобы судить вас. – Когда я открыла рот, желая возразить, Ксавье поправился: – Ну, то есть не ваше пение.
Этого юношу велела мне остерегаться мадам Бен Аммар? Я отвернулась от Ксавье и покачала головой. Не парень, а клубок противоречий! Глупый. Нежный. Открытый. Безрассудный. Молчаливый.
Не поднимая головы, я негромко запела ингредиентам снадобья.
С помощью прихватки сняла молочник с плиты и влила горячее молоко в миску. Чем дольше я мешала густое снадобье цвета барвинка, тем громче пела. Примерно так мы с папой пекли хлеб. Сливались эдаким кошачьим дуэтом и по ходу процесса пели все громче и громче. У меня аж пульс ускорился, подстраиваясь под ритм песни.
Магия и свет полились в кисти рук, потом в миску, быстрее и быстрее. Ксавье остался на краю поля зрения эдаким маяком на бесконечном темном горизонте. Ну да. При условии, что маяки одеваются в черное.
«Эй, полегче! – шепнула я себе и своей магии. – Все мне не нужно. Половина твоей силы, потом половина той половины, потом капельку оставшейся части».
Я вдохнула спокойный сладкий аромат и улыбнулась. Сердце наполнилось теплом от приятных воспоминаний: папа кружит меня в неловком танце; малышкой я побеждаю Ксавье в состязании по бегу. От магической силы подскочил пульс: вспомнился бездомный пес, который всегда встречал меня за Уильямстоном и вилял хвостом, желая со мной поиграть.
«Я тебя вижу, – сказала я магии. – И позволю тебе немного позабавиться. Но ты будешь меня слушаться».
Идеальным заклинанием в этом случае был перевертыш – нечто вдумчивое и сбалансированное. К магии я обратилась со сдержанной, четкой, ласковой фразой: «Воистину прошу мира и спокойствия; спокойствия и мира прошу воистину».
Мисочка задрожала у меня в руках, но не как при землетрясении, а просто будто в ней пчела зажужжала. Я открыла глаза и улыбнулась. Густое голубое снадобье не вылилось.
– Кажется… кажется, у меня получилось.
Вытаращив глаза от удивления, Ксавье выпрямился во весь свой высокий рост, перегнулся через стол и заглянул в миску. Он взял серебряную ложку, зачерпнул снадобье и осторожно попробовал. Я все это время кусала губы: когда папа пробовал мои кексы, мне не приходилось опасаться, что из-за моей ошибки он упадет замертво.
Ксавье поднял брови.
– Идеально! – объявил он.
– Как ваша голова?
– Не болит совершенно, – ответил он, пожав плечами.
– А как… а как насчет побочных эффектов?
Ксавье покачал головой.
– Все в порядке.
Я вскинула руки вверх, прыгая и крича, словно только что получила приз.
– Поздравляю! – сказал Ксавье. – Это настоящее достижение. Очень хороший знак!
Он протянул мне ладонь для рукопожатия, будто мы заключили сделку. Будто этот успех не сулил светлого будущего моей магии и не давал надежды папе.
Я вложила в ладонь Ксавье свою обтянутую перчаткой руку, наблюдая, как от нашего прикосновения у друга краснеет шея. Сердце затрепетало. Глаза у Ксавье были теплые и нежные, нос – аристократичный. На щеке ямочка. Губы розовые. Я для него так же красива, как он для меня?
«Пожалуйста, – беззвучно взмолилась я, – подержи мою руку еще немного!»
Рукопожатие получилось идеальным. Моя ладонь, обтянутая черной перчаткой, красиво контрастировала с белизной кожи Ксавье, которую нарушали два черных кольца – на безымянном и на большом пальцах.
– О чем ваша вторая клятва? – вдруг спросила я.
Ксавье мертвенно побледнел, разорвал контакт и спрятал руку в карман.
– Ничего серьезного, – ответил он и засмеялся тихо и натужно.
– Мастер Морвин, такие секреты вынуждают меня плохо о вас думать.
– Правда вынудит думать еще хуже.
В груди стало тесно.
– Я дала вам клятву. – Я сжала ладони в кулаки. – И имею право знать, что вы сделали.
– Да, имеете. – Ксавье вздохнул, глядя на столешницу и на мои руки. – Жаль, что все так получилось и я уже не тот человек, что прежде.
Я легонько коснулась локтя Ксавье, и он вытаращил глаза.
– От таких разговоров прежним вы не станете.
Он отступил от меня, держась за локоть, за то самое место, которого коснулась я. От разделившего нас расстояния и от м
– Извините, я не могу, – проговорил он.
13
Вскоре после урока магии в лавку потянулись посетители, и их поток не ослабевал целый день. По сути, с моим наставником мы говорили только о делах. Буквально с головой ушли в прописывание тоников от кашля, таблеток для небольших преобразований, чаев для изменения тональности голоса, лосьонов от сыпи и даже масел, обновляющих цвет волос.
Как раз когда Ксавье объяснял разгневанному посетителю, что снадобья от аллергии у нас только одного вкуса, дверь распахнулась с громким «бам!».
На крыльце стоял темноволосый мужчина, обнимая за плечи девушку моего возраста. В лавку она вошла смеясь и улыбаясь. Затем повернула голову в мою сторону – и мое сердце упало.
На правой щеке у нее цвели ярко-желтые одуванчики.
«Эйфория».
– Ваше благородие, пожалуйста, с моей дочерью что-то не так! – взмолился сопровождающий ее мужчина.
Вытаращив глаза, Ксавье вышел из-за прилавка и обратился к другим посетителям лавки:
– К сожалению, сегодня других пациентов я принять не смогу. Пожалуйста, приходите завтра.
Я вывела ропщущих посетителей из лавки на крыльцо, даже не потрудившись извиниться: мой взгляд был прикован к незнакомцу и его дочери. Ксавье осторожно усадил девушку на ближайший стул и тихо, но взволнованно разговаривал с ее отцом.
Я закрыла и заперла дверь за последним уходящим посетителем и, обернувшись, увидела, что девушка уже вскочила на ноги и теперь напевает, глядя в полоток.
– Эмили! Эмили, дорогая, сядь! – попросил бедняжку отец, потянувшись к ее запястью.
– Она вас не слышит, – тихо проговорил Ксавье.
Мужчина резко повернул голову к моему наставнику:
– Что… что вы имеете в виду? Что с ней происходит?