Кэтрин Арден – Ведьмина зима (страница 36)
Бледные глаза смотрели на нее. Вася хотела, чтобы он отвернулся. Он видел, что за ее гордостью — она не хотела, чтобы он унес ее на седле — видел ее эмоции. Потрясение от падения Соловья было еще свежим в памяти. И не хотелось уезжать, торжествуя.
— Хорошо, — сказал он, удивил ее, спешившись.
— Не нужно, — сказала она. Две лошади закрывали их из толпы. — Ты же не собираешься уходить из деревни как пастух? Это ниже твоего достоинства.
— Я видел много смертей, — холодно ответил он. — Касался мертвых и отправлял их. Но я никак не запоминал их. Я могу пойти с тобой, потому что ты не можешь ехать рядом со мной на Соловье. Потому что он был храбрым и погиб.
Она не плакала по Соловью. Не успевала. Он снился ей, она просыпалась, крича ему бежать, ощущала тупую боль от его отсутствия. Но не плакала, лишь пролила пару слез, когда чуть не убила духа — гриба. Теперь она ощущала жжение слез. Морозко легонько коснулся пальцем первой, скатившейся к ее челюсти. Слеза замерзла от его прикосновения и упала.
Как — то поход по полночной деревне, пока лошади шагали рядом с ними, напомнил о гибели Соловья так, как не могли потрясения прошлых дней. Когда они миновали забор и ушли в зимний лес, Вася уткнулась лицом в гриву белой лошади и выплеснула все слезы, что копились в ней с той ночи в Москве.
Лошадь терпеливо стояла, дышала теплом на ее ладони, и Морозко тихо ждал, лишь потом коснулся прохладными пальцами ее шеи.
Ее слезы утихли, она покачала головой, вытерла нос и попыталась думать ясно.
— Нам нужно вернуться в Москву, — ее голос был хриплым.
— Как скажешь, — сказал он, все еще не радуясь этому. Но он и не возражал.
«Если мы отправимся в Москву, — неожиданно сказала белая лошадь, — то Васе стоит сесть мне на спину. Я могу донести обоих. Так будет быстрее».
Вася хотела отказаться, но заметила лицо Морозка.
— Она не даст тебе отказаться, — сказал он. — И она права. Ты только утомишь себя ходьбой. Ты должна думать о Москве. Если я буду нас вести, мы прибудем к зиме.
Деревня пропала из виду. Вася забралась на спину лошади, Морозко сел за ней. Белая кобылица была изящнее Соловья, но то, как она двигалась, напоминало… Стараясь не думать о гнедом коне, Вася посмотрела на ладонь Морозко, расслабленно лежащую на его колене, вспомнила его руки на своей коже, его жесткие и холодные волосы на ее груди.
Она поежилась и отогнала воспоминание. Они провели вместе часы в Полночи. Теперь им нужно было перехитрить умного и заклятого врага.
Но… ради отвлечения она заставила себя задать вопрос, ответа на который боялась.
— Чтобы сковать Медведя… я должна принести себя в жертву, как сделал мой отец?
Морозко не сказал сразу нет. Васе стало не по себе. Лошадь мягко шла по снегу, снежинки сыпались с неба. Вася не знала, вызвал ли он этот снегопад от беспокойства, или это было невольно, как биение сердца.
— Ты обещал не врать мне, — сказала Вася.
— И не буду, — сказал Морозко. — Это не просто обмен жизни на его оковы. Твоя жизнь не связана со свободой Медведя. Ты не просто… трофей в нашей войне.
Она ждала.
— Но я дал ему власть над собой, — сказал Морозко, — когда отдал свою свободу. Мы с братом теперь не будет равными в бою, — сухо сообщил он. — Лето — его время. Я не знаю, как связать его, кроме силы свободно отданной жизни или уловки…
Пожара вдруг сказала:
«А как насчет золотой штуки?» — кобылица подобралась близко и слушала их разговор.
Вася моргнула.
— Ты о чем?
Лошадь качнула головой.
«Золотая штука, созданная чародеем! Когда я ее носила, не могла летать. Приходилось его слушаться. Та штука сильная».
Вася и Морозко переглянулись.
— Золотая уздечка Кощея, — медленно сказала Вася. — Если она сковала ее, сможет сковать твоего брата?
— Возможно, — зимний король нахмурился.
— Она была в Москве, — Вася говорила все быстрее от волнения. — В конюшне Дмитрия Ивановича. Я сняла ее с головы Пожары и бросила. В ночь, когда Москва горела. Она еще во дворце? Может, растаяла в огне.
— Она бы не растаяла, — сказал Морозко. — Есть шанс, — она не видела его лица, но его ладонь на его колене сжалась в кулак.
Вася, не думая, склонилась и почесала радостно шею Пожары.
— Спасибо, — сказала она. Лошадь мгновение терпела это, а потом ушла в сторону.
Часть четвертая
19
Союзники
Лето наступило внезапно, упало на Москву, как армия противника. Лес горел, и город закрывал дым, мешая видеть солнце. Люди сходили с ума от жары, бросались в реку в поисках прохлады или падали на месте, с красными лицами и липкими потными телами.
Крысы пришли с теплом, выбрались из кораблей, пока люди разгружали серебро, вещи и железо, и напали на душные рынки Москвы. Они процветали там, их манила вонь.
Первыми заболели те, кто жил в посаде, в душных хижинах у реки. Они кашляли, потели, потом дрожали. А потом опухало горло и живот, появлялись черные точки.
Чума. Слово терзало город. Москва уже видела чуму. Дядя Дмитрия, Семен, умер от нее вместе с женой и сыновьями одним жутким летом.
— Закрыть дома больных, — сказал Дмитрий капитану стражи. — Они не выйдут, даже в церковь. Если священник согласится благословить их, пусть входит, но только это. Скажи страже у ворот города: больных в город не впускать, — люди тихо шептались о смерти дяди Дмитрия, опухшего, в черных точках, и даже слуги боялись подойти к нему.
Мужчина кивнул, но хмурился.
— Что? — осведомился Дмитрий. В ночь нападения татар стражей Дмитрия стало намного меньше. После мятежа и костра он собрал больше стражи, но они были еще неопытными.
— Эта болезнь — проклятие Бога, государь, — сказал капитан. — Разве люди не должны тогда молиться? Все молитвы смогут достичь ушей Всевышнего.
— Это проклятие передается от человека к человеку, — сказал Дмитрий. — Зачем Москве стены, если не отгонять зло?
Один из бояр в комнате сказал:
— Простите, государь, но…
Дмитрий хмуро обернулся.
— Я не могу отдать приказы, не выслушав половину города? — обычно он развлекал бояр. Они были старше него, они сберегли для него трон, пока он не подрос. Но ужасная жара лишала его сил, вызывала утомленный гнев. Он все еще не получил вестей от двоюродных братьев: князь Серпухов повез все собранное серебро на юг, чтобы уговорить темника Мамая. Саша должен был привести отца Сергея. Но Саша не вернулся, а отчеты с юга сообщали, что Мамай все еще собирает свой улус, словно не слышал Владимира.
— Люди боятся, — осторожно сказал боярин. — Мертвые трижды выходили. Теперь это? Если закроете врата Москвы и откажете больным в церкви, не знаю, что они сделают. Многие уже говорят, что город проклят.
Дмитрий понимал войну и управление людьми, но проклятия в его опыт не входили.
— Я подумаю, как успокоить город, — сказал он. — Но мы не прокляты, — но Дмитрий не был уверен. Он хотел совета отца Сергея, но старого монаха тут не было. Так что великий князь с неохотой повернулся к слуге. — Отправь за отцом Константином.
— Светловолосый князь не дурак, — сказал Медведь. — Но он юн. Он послал гонца за тобой. Когда пойдешь к нему, убеди его дать тебе провести службу в соборе. Созови людей, помолитесь о дожде или спасении. О чем еще люди просят богов? Но созови их вместе.
Константин был один в скриптории Архангельского монастыря, был в легкой робе, пот проступил на его лбу и верхней губе.
— Я рисую, — сказал он, крутя краску под светом. Его краски лежали перед ним как драгоценные камни — некоторые и делались из таких камней. В Лесной Земле он делал краски из коры, ягод и листьев. Теперь бояре в тревоге усыпали его лазуритом для синего и яшмой для красного. Они платили лучшим мастерам Москвы, чтобы те сделали рамки для его икон из серебра с жемчугом.
На улицах шептались о третьем появлении мертвых, он всю ночь прогонял одного, другого, а потом и третьего.
— Это выглядело не так просто, — сказал ему потом Медведь, когда Константин проснулся с криком от кошмара с мертвыми лицами. — Думаешь, если одолеть одного ребенка упыря, можно завоевать всю Москву, крестьян и бояр? Пей вино, божий человек, и не бойся тьмы. Разве я не сделал все, что обещал?
— Сделал, — жалобно сказал Константин, дрожа от холодного пота. Он стал епископом. Получил роскошь, соответствующую статусу. Люди Москвы поклонялись ему с диким пылом. Но это не помогало ему ночью, когда ему снились мертвые руки.
Теперь в скриптории Константин отвернулся от деревянной панели и увидел черта за ним. Его дыхание покинуло его. Он не мог привыкнуть к присутствию демона. Зверь знал его мысли, будил от кошмаров, шептал советы на ухо. Константин не освободится от него.
«Может, я и не хочу», — думал Константин в моменты прояснений в голове. Когда он смотрел на черта, его один глаз уверенно глядел в ответ.
Зверь видел его.
Константин ждал голоса Бога так долго, но он молчал.
Этот черт не переставал говорить.
Ничто не убирало кошмары Константина. Он пытался пить медовуху, чтобы крепче спалось, но от этого только болела голова. Константин в отчаянии попросил у монахов кисти и деревянные панели, масло, воду и краски, стал писать иконы. Когда он рисовал, его душа была только в глазах и руке, разум утихал.