Кэтлин Уинзор – Любовники (страница 79)

Она убрала миску из-под супа и поставила перед Эриком огромное блюдо с ветчиной и картофельным салатом. Рядом же разместила чашку горячего кофе, сливки, сахар и тарелочку с нарезанным ломтиками ананасом. Эрик все время наблюдал за ней, наслаждаясь серьезным выражением ее лица, мягким блеском пышных волос, нежной кожей обнаженных рук и пленительным изгибом груди.

Одно оказалось плохо в ней, с его точки зрения: вот было бы ей чуть больше семнадцати, и хорошо бы она рассталась с девственностью. Ее невинность была слишком очевидной. Конечно, подобные мысли отличались дерзостью, но ведь при виде девственниц его начинали мучить угрызения совести, далеко не всегда приятные. Ибо возникало гнетущее чувство ответственности перед их матерями.

— Извините, что нам нечем больше покормить вас, — сказала она. — Надеюсь, этого будет достаточно.

— Ну что вы беспокоитесь понапрасну! Все превосходно.

Он снова приступил к еде, а она взяла апельсин и стала очищать его от кожуры, бросая очистки в мисочку, потом аккуратно разделила плод на дольки и начала есть их одну за другой. Каждое ее движение отличалось необыкновенным изяществом и утонченностью и было исполнено такой женственности, что Эрик, наблюдая за ней, ощутил нечто вроде сладостной муки.

— Если бы только вам не надо было уезжать, — печально проговорила она.

— Может быть, я никуда и не поеду, — к своему удивлению, произнес он.

— О, правда, Эрик?! — воскликнула она и радостно хлопнула в ладоши. — Мне так хочется, чтобы вы не уезжали!

Он поднял глаза от тарелки, увидел, что Дульчи смотрит на него с искренним восхищением, и ему стало стыдно за свое намерение убежать от нее.

— И не поеду, — сказал он. — Я могу отложить свой отъезд.

— А знаете… — задумчиво проговорила Дульчи. — Это немного… В общем, увидим.

Эрик загадочно улыбнулся.

— Ни минуты не сомневался, — произнес он.

После еды наступила очередь курева. Дульчи сложила тарелки на поднос и понесла их на кухню, а Эрик тем временем уселся поудобнее, перекинул ногу через подлокотник кресла, чувствуя себя божественно и наблюдая за тем, как она снова возвращается к нему. Девушка остановилась перед ним, сложив руки за спиной, и с улыбкой сказала:

— Мне очень хочется спать. Сейчас пойду в постель. — Было похоже, что она сейчас подойдет к нему, опустится рядом на колени и попросит его помолиться вместе с ней. — Мы увидимся утром?

Он поднялся и затушил сигарету.

— Покажите, где мои ботинки. Вернусь в гостиницу. Сейчас я чувствую себя превосходно.

— Но вам нельзя много двигаться, поэтому не стоит уходить, Эрик. Уже слишком поздно, а этой комнатой никто не пользуется.

— Вы уверены, что это удобно? Что ж, я уйду очень рано, как только начнет светать.

— Вам не надо уходить, — рассмеялась она. — Вы нам с мамой очень нравитесь.

Теперь Эрик был совершенно убежден, что ему привиделись не только гигантская кошка и землетрясение, но и услышанный им разговор девушки с матерью, когда Дульчи сказала ей, что влюблена в него.

А поскольку все это происходило у него в мыслях и не имело отношения к реальности, то он волен поступать как угодно, что бы ни случилось между ними потом.

— Дульчи, перед тем как вы уйдете, мне хотелось бы поблагодарить вас. С вашей стороны было очень любезно обойтись так со мной. Не могу объяснить, что произошло, поскольку понятия не имею. Я ведь не отношусь к тому сорту парней, которые вот так, беспричинно, вдруг валятся без чувств. И я безмерно ценю ту помощь, которую оказали мне вы и ваша мама, особенно если учесть, что до этого мы встречались всего пару раз.

— Ну что вы, Эрик. Мы бы поступили точно так же, даже если бы совершенно не знали вас.

— Не сомневаюсь.

— Доброй ночи, Эрик.

— Спокойной ночи, Дульчи.

Он смотрел ей вслед. На пороге она обернулась и одарила его улыбкой, Когда Дульчи ушла, Эрик, не снимая одежды, улегся на кровать и попытался уснуть. Но он так много спал днем, что сон, естественно, не приходил к нему. Поэтому, промаявшись еще примерно с час, Торстен встал, включил свет, нашел свои ботинки и сел за стол, чтобы написать записку. В ней поблагодарил Дульчи и ее мать и еще написал, что вернется в «Тцанаим», а к ним обязательно заглянет в течение дня. Оставив записку на кровати, выключил свет и тихо вышел из комнаты.

Он осторожно открыл и закрыл ворота в патио, стараясь, чтобы не зазвенел колокольчик, а потом прошел примерно с четверть мили, прежде чем обнаружил, что Дульчи положила ему в карман ключ от ворот, тем самым давая понять, что ему можно уйти в любую минуту.

«А ведь я мог бы влюбиться в такую девушку, — подумал Эрик, улыбаясь самому себе. — Но, конечно же, не стану этого делать».

Торстен огляделся вокруг, чтобы удостовериться, что за ним никто не идет. Дорога была совершенно пуста и чуть виднелась при свете луны. Через двадцать минут он добрался до гостиницы и быстро отправился спать.

Лежа, Эрик сочинял историю для сеньориты Монтеру (которая, в свою очередь, перескажет ее остальным), где объяснял свое вчерашнее отсутствие и перемену своих планов.

История оказалась сносной, правда, немного усложненной, но зато вполне правдоподобной и способной поддержать его уверенность, что эту ложь невозможно будет проверить. Потом, встретившись с Дульчи и ее матерью, он рассказал им о своем сочинении и еще попросил, чтобы ни они, ни Марсия никому не говорили о том, что приключилось с ним за день до этого.

— Разумеется, миссис Паркмен, я не имею обыкновения лгать, — сказал Эрик. — Но я очень смущен и обескуражен вчерашним происшествием, и мне хотелось бы, чтобы о нем никто не узнал.

— Вы можете доверять нам, доктор, — с улыбкой проговорила миссис Паркмен.

Следующие несколько дней принесли доказательства, что ему удалось снискать полное расположение Дульчи и ее матери. Во всяком случае, он больше не испытывал неловкости перед миссис Паркмен, поскольку никогда не стал бы заниматься любовью с Дульчи, и, проявив такую сдержанность, испытывал приятное чувство привязанности к обеим женщинам, равно как и некое самоуважение.

Большую часть времени миссис Паркмен оставляла их наедине. Она доверяла либо ему, либо Дульчи; и ему нравилось, что такая красивая девушка воспитывается так, что сумеет постоять за себя в этой жизни.

Они подолгу сиживали в патио, греясь под солнечными лучами и беседуя, иногда вздрагивая от пронзительного крика попугая и с улыбкой наблюдая за головокружительными проделками обезьянки. Ели холодные ломтики ананаса, политые соком лимы, и пили бесчисленное множество стаканов чая со льдом, которые Марсия приносила всякий раз, когда Дульчи хлопала в ладоши. Окружающие их стены освещались яркими лучами солнца и одновременно находились в глубокой тени, создаваемой кустарником, который был весь в буйных цветах, словно в разноцветных брызгах. Вот в таком тенистом тихом уголке и сидели эти двое; Эрику казалось, что восхитительный сад Дульчи полностью поглотил его. Он буквально растворился в этом неистовом цветении, ароматах и красках. И каждое утро, входя в этот сад, вновь преображался, чувствуя, что его здесь ждут, и опять не в силах поверить в это; и, проведя целый день с ней, вновь возвращался к себе, в неопрятный мир «Тцанаима», чтобы на следующий день снова увидеться с ней. Ибо впервые он обрел убежище и умиротворенность и уже спустя несколько дней с удивлением думал о том, каким же был дураком, когда пытался убежать из этого маленького рая. Воспоминание о нем согреет всю оставшуюся жизнь. Эрик знал, что когда-нибудь ему очень понадобится этот необычайный мир гостеприимства и покоя.

Ему было привычно считать себя человеком, склонным к предчувствиям. Однако, когда он уходил оттуда, все происходило таким образом, что не требовалось быть провидцем, чтобы понять: немногие дни, проведенные в этой уютной и тихой гавани, напомнят о себе еще много-много раз.

Сперва Эрик даже не заметил отсутствия белого котенка, а впоследствии старался не упоминать о нем из опасения, что Марсия принесет его. Ему страстно не хотелось, чтобы нечто тривиальное и незначительное испортило обретенное им сокровище и вместе с ним возвратилось домой.

Почти сразу в Дульчи обнаружилась одна черта, которая весьма удивляла его: она очень мало говорила, в то время как он с каждым новым днем говорил все больше и свободнее, чем когда-либо в жизни. И еще Эрик заметил, что всякий раз, начиная говорить, обретал в ее лице очень внимательную слушательницу. Дульчи никогда не перебивала его, не теряла нить беседы и не переводила разговор на другую тему. Создавалось впечатление, что, слушая Торстена, девушка впитывала в себя его мысли и тревоги, и почему-то не было сомнений, что, приняв все его невзгоды, она намного лучше, чем он, справлялась с ними.

Торстен рассказывал ей о своей семье, о том, как рос и воспитывался; а происходил он из очень бедной семьи. Его отец, рабочий-иммигрант из Дании, строил весьма амбициозные планы насчет своих четырех сыновей. Эрик рассказывал ей о своих братьях и о себе; о том, как много приходилось работать его матери, заботясь о детях; поведал о годах, проведенных в колледже, о том, как играл в футбол и заканчивал школу; потом последовали тренировочный лагерь для новобранцев и три с половиной года службы в армии. Его история была проста, обыкновенна, и он не старался приукрасить ее или драматизировать события, но тем не менее сам впервые почувствовал, что повествует о себе с большим интересом, волнением и достоинством, чем когда бы то ни было.