Кэтлин Уинзор – Любовники (страница 71)

«Так вот они откуда! — подумала Аморет, не очень удивляясь увиденному. — Майлз приносил их отсюда и устанавливал в моих апартаментах. По-моему, я даже чувствовала, что это его рук дело».

Она открыла первую попавшуюся дверь и заглянула внутрь еще одной комнаты, очень просторной и совершенно пустой. Здесь пол, стены и потолок были выкрашены в золотой цвет. Аморет закрыла дверь. Следующая комната, в которую ей захотелось заглянуть, тоже оказалась пустой, только там все было выкрашено серебром. Аморет пожала плечами.

А когда пришлось переступить порог последней комнаты, к ней пришло чувство смертельного ужаса. Он подкрадывался и подкрадывался все ближе и ближе, хотя трудно было сказать почему.

Эта комната, судя по всему, была бесконечной. У нее не оказалось стен, или по крайней мере не удавалось разглядеть их из-за небывалой величины помещения. Впрочем, где-то вдали маячило что-то неопределенное. Аморет подняла голову и увидела вверху нечто голубое, каким бывает небо ранним вечером. Чтобы изобразить такой цвет на холсте, надо быть очень искушенным художником. Пол напоминал огромную шахматную доску, ибо был в черную и белую клетку. Поначалу Аморет разглядывала все это с нескрываемым восхищением, потом восхищение сменилось глубоким отчаянием. Где-то в туманной дымке маячили три незнакомые фигуры; они то выплывали из тумана, то очень медленно исчезали за воображаемым горизонтом. Ей захотелось окликнуть их, попросить немного подождать ее, не оставлять одну, но что-то мешало ей это сделать.

А потом раздался какой-то звук, заставивший ее обернуться.

Она не увидела больше двери, в которую входила.

По шахматному полу медленно, распространяя гулкое эхо, приближался огромный белый жеребец. Его гигантские копыта стучали по полу так сильно, что все вокруг вибрировало и трепетало.

Зачарованная Аморет смотрела, как он последовал за тремя исчезающими в тумане фигурами. Наверное, конь мог догнать их, несмотря на огромное расстояние, которое ему пришлось бы преодолеть. Создавалось такое впечатление, что у них у всех был единый конечный пункт назначения.

— Какой ужас! — выдохнула Аморет, невольно вздрогнув.

Было трудно понять, откуда этот непостижимый, смертельный страх. Однако, наблюдая за жеребцом, она пугалась все сильнее и сильнее; ее сердце билось все чаще и чаще, пока его удары не начали сотрясать все тело. По нему прокатилась дрожь. Руки потянулись к горлу; ей казалось, что вот-вот нечем будет дышать.

А жеребец продолжал скакать, удаляясь от нее; удары его копыт громким эхом отдавались вокруг, медленно… тяжело… неотвратимо…

— Нет! — услышала Аморет собственный крик.

«Я не могу больше слышать это! Ах, этот грохот копыт! О, ужасный, ужасный грохот!..»

И она, обнаженная, бросилась к жеребцу.

Настичь его удалось довольно быстро, Аморет вцепилась обеими руками в развевающуюся белую гриву и, несмотря на огромный рост, вспрыгнула на него.

— Ну же! — победоносно закричала она. — Скачи!

Жеребец тут же отпрянул, встал на дыбы, тряся головой и пытаясь сбросить ее; его ноздри раздувались, изо рта исходила пена; налитые кровью глаза неистово вращались. И снова Аморет увидела три фигуры… Они маячили в тумане, то появляясь, то исчезая. Она отчаянно вцепилась в гриву, охваченная ужасом и, как ни странно, в то же время переполняемая неистовым возбуждением, которое стремительно разливалось по всему ее телу, принося неведомые доселе ощущения. А еще ей было известно, что жеребец убьет ее!

Конь внезапно пустился в головокружительный галоп; он несся все быстрее и быстрее, а Аморет колотила ногами в его бока, издавая при этом победоносный крик.

Копыта ударяли по полу, словно гром. Теперь Аморет была совершенно беспомощна; она отдалась воле случая и не могла уже контролировать свои поступки и влиять на дальнейшую свою судьбу. Теперь он решит все! Она чувствовала это, но пока довольно слабо, ибо намного сильнее были ее ярость и отвращение к жеребцу, которые наполняли все ее существо ощущением какой-то дикой, необузданной победы. Аморет жаждала убить его, ей страстно хотелось, чтобы в руке у нее неожиданно оказался острый нож, чтобы вонзить его в это великолепное трепещущее лоснящееся тело, омыв его теплой кровью. Она слышала собственный вопль, но совершенно не осознавала, что творит.

Вдруг жеребец неуклюже заскользил на полированном полу и резко остановился. Аморет не удержалась на нем и отлетела куда-то в сторону.

Жеребец встал на дыбы, затем резко упал вниз. Она увидела его пламенеющие ноздри и налитые бешенством глаза, а потом, когда его гигантские копыта изо всех сил опустились на нее, все вокруг озарилось ярким пламенем, и огонь жадно поглотил жеребца…

Неизвестно откуда появился Майлз и осторожно поднял ее на руки. А Майлз ли это был? Он ли появился сразу после исчезновения жеребца? Может быть…

Но потом у нее закружилась голова, и все исчезло. Она не могла больше ничего вспомнить.

Аморет возлежала в шезлонге у себя в спальне. Ее глаза скрылись за веками; лицо чуть тронуто косметикой, тщательно причесанные роскошные золотисто-рыжие волосы раскинулись по подушкам. На ней была белая шелковая сорочка и изящный кружевной пеньюар из белого плиссированного шифона, завязанный на шее и запястьях черными бархатными ленточками. Она скрестила лодыжки — с одной ноги упала атласная туфелька без задника. Правая рука прижата к телу, а левая свисала из шезлонга, едва касаясь пальцами пола.

С одной стороны на коленях стояла мать, с другой — Дональд. Отец, как статуя, неподвижно стоял рядом с врачом. Из комнаты Эдна выводила Шарон, бьющуюся в истерике.

Миссис Эймз безутешно рыдала, качая головой из стороны в сторону, словно не веря в случившееся. Мистер Эймз тупо уставился невидящим взором в одну точку. Дональд молча кивнул, когда доктор объявил о том, что Аморет мертва. Несколько минут в спальне царила гробовая тишина.

Потом внезапно, словно окончательно осознав, что Аморет больше никогда не откроет глаз, не заговорит, не рассмеется, не пошутит, миссис Эймз с глухими стенаниями устремилась к покойной. Мистер Эймз бросился было к жене, но доктор удержал его, схватив за локоть.

Миссис Эймз смотрела поверх тела дочери на мужа, молча вопрошая его влажными и красными от слез глазами: «Почему она сделала это? Почему? Мы ведь были так добры к ней! Она всегда казалась такой счастливой… бегала, резвилась, смеялась и шутила, наша девочка!» Мать протянула вперед руки в безмолвной мольбе. «Ведь она была счастлива, правда?..»

Мистер Эймз неотрывно смотрел в одну точку.

— Никогда не поверю, что она покончила с собой, — наконец проговорил он. — Это несчастный случай. Да, да, это несчастный случай!

— Может быть, — мягко произнес доктор.

— Конечно же, это несчастный случай! — гневно и упрямо повторил мистер Эймз. Потом повернулся к Дональду и произнес более мягко: — Помнишь, как хорошо прошел последний вечер? Аморет была намного веселее обычного. Такой я не видел ее уже несколько месяцев.

Дональд посмотрел на тестя, пытаясь ответить, но смог только кивнуть.

— Это моя вина, — спустя несколько секунд проговорил он. — Мне следовало бы знать, что…

— Дональд! — вскричала миссис Эймз. — Не говори так! Не надо… Я запрещаю тебе утверждать, будто ты убил ее! Ты любил ее не меньше нас! Тут что-то другое… — Ее голос стал громче и неистовее, а потом сорвался на крик: — Я заходила к Аморет сегодня, но она сказала служанке, чтобы ей дали поспать! Мне следовало войти, я должна была понять… Мы все должны… — Тут миссис Эймз стала переводить взгляд с одного на другого. — Мы знали! Это наша общая вина! Мы все виноваты! Мы трусы! Мы знали, что Аморет больна, и боялись сказать ей об этом! И ни у кого из нас не хватило мужества спасти ее…

Несмотря на то что Майлз давно уже появился в комнате и сейчас стоял прямо напротив мистера Эймза, никто, кроме Аморет, не видел его и не говорил с ним.

— Да, — сказала она, а Майлз сосредоточенно смотрел на нее. — Да, Майлз, я умерла. Я умерла, Майлз. Я все это время умирала и вот наконец умерла. Но прежде чем мне пришлось покинуть тебя, у меня было несколько мгновений, когда…

— Я приду к тебе…

— Я знала, что ты это скажешь, Майлз. Я знала, что ты не оставишь меня. — Она говорила нежно, ласково, тихо. — Да, знала, хотя теперь мне известно, что это ты убил меня. По-моему, я все время знала, что ты это сделаешь, что ты должен это сделать. Я хочу сказать…

Майлз продолжал молча смотреть на нее.

— Майлз, а ведь это тебя я все время боялась.

Миссис Эймз подняла маленькое ручное зеркальце, лежавшее рядом с Аморет. Стекло его оказалось разбитым вдребезги, словно зеркало в ярости ударили об стену. Рамочка и рукоятка были обвиты розами.

— Помнишь… — удивленно проговорила миссис Эймз мужу, осторожно касаясь зеркальца. — Мы подарили ей это зеркальце очень давно, и она всегда любила и бережно хранила его. Почему же она разбила его?..

— Майлз, а известно ли тебе, что тот миг, когда ты освобождаешься от жизни, — единственный и неповторимый, самый красивый и волнующий? Я знала, что так оно и будет. — Сейчас в голосе Аморет слышалась легкая печаль. — Это мое последнее открытие, и вот я сообщаю тебе о нем. Ведь мы столько познали вместе, и это — последнее, что мне довелось познать. — Она вздохнула. — Все, у меня нет больше времени, Майлз. Не надо… — проговорила Аморет, когда он сделал какое-то движение. — Не приходи ко мне. Меня только обрадует мысль о том, что, хотя мне и пришлось покинуть тебя навеки, ты останешься жить, чтобы дарить еще кому-нибудь то счастье, которое дарил мне. Я завещаю этот мир тебе. — Она слегка улыбнулась, словно успокаивая его, а потом закрыла глаза, чтобы он больше не мог видеть ее. — Позволь мне быть великодушной и щедрой. Прощай…