Кэтлин Уинзор – Любовники (страница 68)
Вся зала, несмотря на ее умопомрачительные размеры, была заполнена людьми.
Кроме Аморет, здесь не было ни одной женщины. Сотни, а может, и тысячи мужчин разместились вдоль стен. Большинство из них носили длинные узкие, подбитые ватой халаты, украшенные разноцветной вышивкой и драгоценностями. На некоторых были широкие черные одеяния, пугающе контрастирующие с этими живыми красками. Повсюду стояли воины в полном вооружении, держа в руках огромные топоры, с заточенными до толщины волоска лезвиями. Все эти люди переговаривались, отчего в зале стоял мерный рокот, напоминающий гул океана в штормовую ночь.
В центре залы виднелось открытое пространство величиной примерно с акр, где были беспорядочно разбросаны сверкающие драгоценные камни и самоцветы.
А вдали возвышался золотой трон, настолько огромный, что на нем могли бы уместиться десять человек или, в крайнем случае, какой-нибудь гигант. Однако в глубине трона виднелась фигурка не больше сказочного эльфа.
Они медленно продвигались вперед, им приходилось наступать на драгоценные камни, несколько раз Аморет случайно цепляла за них ногой, и камни отлетали в стороны, едва касаясь земли.
Далай-лама, в золотом халате, с бусами из бриллиантов и рубинов, сидел, скрестив ноги. Его голову венчала необычно высокая корона. Он оказался совсем еще мальчиком, лет пятнадцати, не больше. В одной руке его был очень длинный скипетр, тоже выложенный драгоценными камнями. «Наверное, эти тибетцы — самые богатые и самые вонючие люди в мире», — подумала Аморет.
— Приветствую тебя, — произнес Майлз. — Надеюсь, ты знаешь, зачем я здесь?
Мальчик угрюмо кивнул, еле заметно опустив голову, ибо, опусти он ее чуть ниже, корона свалилась бы с нее.
— Ты вернешься с нами? — спросил Майлз.
Далай-лама выглядел печально.
— Не могу, — ответствовал он.
— Тебе ведь известно, каково положение вещей, — многозначительным тоном проговорил Майлз.
— Разумеется. Но что я могу поделать? Ведь я себе не хозяин… Я всего лишь владыка над всеми этими людьми — и он обвел рукой залу, — и еще несколькими миллионами.
— Я обещал доставить тебя обратно, и я это сделаю, — произнес Майлз и огляделся вокруг. — Кто-нибудь из присутствующих понимает, о чем мы говорим?
— Только один. Вот он. — И далай-лама указал на огромного роста мужчину, стоявшего позади трона со скрещенными на груди руками.
Майлз выхватил револьвер, и мужчина рухнул замертво. Аморет пронзительно закричала, вся зала пришла в неистовство. Люди с дикими воплями и завываниями устремились вперед. Далай-лама съежился в дальнем углу трона, вцепившись в корону. Майлз произвел еще несколько выстрелов наугад в толпу, и каждый раз кто-то со стоном падал на землю. Искаженные в безумной ярости лица нависали прямо над ними, и тут один из тибетцев схватил Аморет за парку и изо всех сил потянул к себе.
— Они схватят меня! Майлз! Майлз! О, не дай им схватить и замучить меня, Майлз! — в ужасе закричала Аморет.
Майлз обхватил ее за талию, сильнейшим ударом сбил с ног удерживающего ее тибетца и вместе с ней вскочил на трон. Внезапно воцарилась гробовая тишина.
— Они посмеют коснуться нас, пока мы на этом троне? — спросил Майлз далай-ламу.
— Нет. Но как только вы спуститесь вниз, вас разорвут на мелкие кусочки, а то, что от вас останется, втопчут в каменный пол.
— Прикажи самым сильным из них поднять трон и отнести нас к самолету, — сказал Майлз.
Спустя некоторое время Майлз приказал тибетцам поставить трон возле дверцы самолета. Аморет взобралась в самолет первой, а Майлз крепко держал далай-ламу, пока прогревался двигатель и самолет готовился к взлету. В самый последний момент они с Аморет втащили далай-ламу внутрь и захлопнули дверцу. И прежде чем ревущая толпа успела повредить самолет, Майлз направил его вперед и оторвался от земли. От удара винтом несколько нападавших превратились в кровавое месиво.
К счастью, Аморет не видела этого отталкивающего зрелища. Потом, уже в небе, глядя в иллюминатор, громко смеялась.
— Это величайшая спасательная операция за все существующие времена! — восклицала она.
Майлз лишь улыбался. Он никогда не хвастался выполненным заданием, поскольку считал это само собой разумеющимся и всегда был убежден, что предложенная ему задача будет успешно решена.
Они передали далай-ламу в нужные руки и отправились домой.
Но, словно в каком-то скверном сне, Аморет с трудом избавлялась от гнетущих воспоминаний об их последнем путешествии. Они, подобно сильному запаху, постоянно возвращались к ней, причем именно тогда, когда их можно было ждать меньше всего.
И она грустно говорила Майлзу:
— Они хотели убить меня! Они сначала мучили бы меня, а потом убили бы. О Майлз, они обязательно попытаются найти меня. Каждый раз, когда ты уезжаешь и оставляешь меня в одиночестве, я прихожу в ужас!
— Эти люди никогда не найдут тебя здесь, дорогая. Их местопребывание — Тибет.
Аморет качала головой.
— Не надо меня успокаивать, Майлз. Ведь они не
— Пока я здесь, никто не причинит тебе никакого зла.
— А ты сможешь
— Не знаю. Но постараюсь это сделать.
Никто из них обоих не был теперь так жизнерадостен и счастлив, как прежде. Конечно, Майлз никогда не признался бы в этом, но что-то в его слишком спокойном и рассудительном поведении подсказывало Аморет, что он боится за нее. Над их жизнями словно нависла какая-то тень, опускаясь все ниже и ниже. Иногда эта тень казалась даже не воображаемой, а почти реальной, но Аморет не могла точно сказать, что она из себя представляет и кому принадлежит. Порой у нее появлялось какое-то смутное предчувствие, что однажды этот фантом выступит из тьмы на свет и она узнает его. Это предчувствие страшило Аморет намного сильнее, нежели искаженные от злобы, свирепые лица тибетцев, которые по крайней мере были реальны и осязаемы.
Майлз сказал, что на некоторое время собирается остаться в Нью-Йорке, чтобы проделать кое-какую работу.
Аморет решила съездить домой, посмотреть, как идут дела, но не к себе, а в дом к матери, ибо не могла свыкнуться с мыслью, что
Несмотря на то что этот полдень раннего лета выдался превосходным, мать оказалась в постели. Она недвижимо лежала на спине с закрытыми глазами. Аморет стояла рядом с постелью матери и смотрела на нее с ужасом, жалостью, отчаянием и внезапными угрызениями совести.
«Ведь это произошло из-за меня! — думала она. — Из-за меня она болеет!»
Аморет повернулась и собралась быстро выйти в коридор, но наткнулась на одну из служанок.
— Маргарет, что случилось с мамой? Она больна?
Маргарет мрачно взглянула на Аморет.
— В последнее время она не очень хорошо себя чувствует, миссис Аморет. И вам известно об этом.
— Я ничего не знала! Да как ты смеешь говорить со мной таким тоном! Что это за намеки? Меня здесь не было и…
— Нет, миссис Аморет. Не далее как в прошлый вечер…
— Маргарет, что случилось? У меня такое впечатление, что никто из вас больше не понимает самых простых вещей. С
— Со мной-то все в порядке, миссис Аморет.
— Но ты такая печальная. А раньше, увидев меня, всегда выглядела такой счастливой и радостной. Ведь у мамы снова начались мигрени, верно? У нее так давно их не было, с тех пор как я была совсем маленькой. И вот теперь они начались снова!
Маргарет невольно коснулась руки Аморет.
— Миссис Аморет, послушайте меня. Вы говорите, что вас долго здесь не было, что вас не было здесь прошлым вечером… И все-таки, хотя вам никто и не сказал об этом, вы знаете, почему ваша мама больна.
Аморет задумчиво посмотрела на служанку.
— Да, — спустя некоторое время призналась она. — Я знала об этом, верно… Как странно… Она спит?
Они вернулись в спальню и, остановившись у постели миссис Эймз, долго на нее смотрели. Наблюдая за матерью, Аморет почувствовала, как у нее защипало в горле. «Майлз говорил мне, — подумала она, — что надо интересоваться, как идут дела дома, а я этого не делала; и вот теперь мама больна и нуждается во мне. Я могла бы веселиться и шутить, и она тут же пришла бы в хорошее настроение и поправилась. Ведь никто, кроме меня, не может утешить и успокоить ее…»
— Миссис Эймз, — шепотом позвала Маргарет. — Миссис Эймз…
Миссис Эймз медленно открыла глаза. На ее лбу образовались небольшие симпатичные морщинки.
— Миссис Эймз, ваша девочка здесь…
— Маргарет! — крикнула Аморет.
Она в ужасе уставилась на служанку, не понимая, как можно быть такой глупой и предельно жестокой. Сказать миссис Эймз, что ее дочь находится здесь, заставить смотреть на нее, заставить вспоминать, когда ей это было не под силу… Эта женщина, наверное, сошла с ума, если способна на такие поступки. Ибо ей, безусловно, известно, что миссис Эймз больше не помнит о том, что у нее когда-то была дочь. А понимает ли это Маргарет? Аморет никогда не была уверена в этих людях. Иногда у нее создавалось впечатление, что они совершенно не осознают происходящего вокруг.