Кэтлин Уинзор – Любовники (страница 15)

— О! Ну разве это не утомительно?! Ведь все они оказались совсем не такими, какими я раньше их представляла!

При этом она топнула ножкой и взмахнула веером. Внезапно шум стал еще более громким, словно на них обрушилась огромная волна прилива. Грохот был настолько сильным, что обе женщины вздрогнули, и тут их буквально обволокло ужасающим гулким звуком. Он рос вокруг них, окружая их хрупкие тела, и, казалось, грубо прижимал их к полу.

— Ты не считаешь, что, когда все одеты по самой последней моде, это выглядит просто удручающе? — раздраженно спросила Шерри свою спутницу. — Ведь совершенно невозможно разыскать кого-нибудь из знакомых! Он говорит, что нам нравится одеваться согласно последнему писку моды, вот и предоставляет нам такую возможность. Но он делает это не для того, чтобы доставить нам удовольствие. И не смотри, что над дверями висят девизы: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» и «ТЫ, ГОСПОДИ, ХРАНИ МЕНЯ». Все это ничего не значит. Он просто передразнивает наш образ жизни… из-за презрения к нам. Просто издевается над нами, нашими обычаями, привычками.

Казалось, она сейчас разрыдается, так дрожал ее голос. А со всех сторон продолжал раздаваться невыносимый шум; их грубо задевали, толкали, чуть не сбивая с ног.

— Может, лучше вернемся в наши комнаты? — предложила Джасинта.

Лицо Шерри сразу просветлело.

— Да! Конечно, давай вернемся к себе! Ведь тебе очень хочется этого, не так ли?

— Очень. Мне не терпится поскорее уйти отсюда!

Уверенно взяв Джасинту за руку, Шерри, знавшая, в каком направлении идти, ибо Джасинта неизбежно заблудилась бы, направилась к выходу. Они снова начали свое сложное и кажущееся бесконечным путешествие, на этот раз назад. Но Шерри вновь была в превосходном расположении духа и, пока они шли, постоянно о чем-то весело рассказывала. Джасинта заметила, что взгляд матери все время мечется по сторонам, словно выискивая кого-то, и подумала: объектом ее поисков, несомненно, должен быть он.

Но несмотря на то что они обязательно заметили бы его из-за гигантского роста, которым он превосходил большинство остальных мужчин, увидеть его так и не удалось. Возможно, он ушел в игорные залы, которые располагались сразу за главным холлом и всегда, как сказала Шерри, были переполнены мужчинами и женщинами, настолько возбужденными и поглощенными игрой, что они казались либо парализованными, либо пребывающими в состоянии полнейшего транса, ибо не замечали ничего, кроме карт или катящихся по столам игорных костей. И хотя им не суждено ни проиграть, ни выиграть, никто не мог удержаться от этого тривиального и бесплодного возбуждения.

Джасинта, видевшая, как тревожно и взволнованно Шерри выискивает его в толпе, наблюдала за матерью с удивлением и жалостью. Наверное, та безнадежно и отчаянно влюблена в него. «Она ужасно боится того, что он встретится со мной еще раз», — подумала Джасинта. К ней пришли глубочайшая печаль и отчаяние, стыд из-за позора Шерри, который казался ей и ее собственным.

— Ты обнаружишь очень мало общего с людьми, родившимися в другую эпоху, — говорила Шерри. — Вначале тебя может поразить беседа с кем-либо, кто покажется тебе интересным, но потом ты вдруг найдешь, что разговариваешь с великомучеником первого века нашей эры или со священником эпохи Возрождения, или еще с кем-нибудь, кого ты совершенно не можешь понять. Очень скоро ты поймешь, что почти невозможно найти здесь кого-нибудь из твоего времени и твоего общественного круга, и прекратишь бесплодные поиски. Он, и только он — единственный, кто, похоже, может предложить нечто, способное удовлетворить всех!

Хотя Шерри все время напоминала Джасинте, что им нельзя говорить о нем, тем не менее с удручающим постоянством сама касалась запретной темы. Надо отдать ей должное: она не приукрашивала его, но говорила так, будто непрестанно о нем думала.

После своего короткого знакомства с ним Джасинта поняла, как он может воздействовать на чье-то сознание. Но как только женщина становилась жертвой почти гипнотической мощи его личности, она попадала под абсолютное влияние его дерзкой, постоянно изменчивой натуры, всем своим существом подчинялась капризам, безжалостности, жестокости и деспотизму его характера. Ей приходилось пребывать в постоянном страхе, а надеяться было совершенно не на что. Тем самым женщина становилась рабыней своего ненасытного желания, словно все века цивилизации давно уже канули в Лету. Она теряла свое достоинство, гордость, лишаясь очень важной вещи — способности отказать, а ведь эта способность необходима для самозащиты любой женщине. Необходима для того, чтобы достойно жить.

Постепенно они продвигались вперед, и по дороге Джасинта приходила к мысли: находя это все более невероятным, что Шерри — блестящая, обаятельная, восхитительная Шерри — пребывает в подобном рабстве. В глубине ее души вскипала страшная ярость, а сердце билось все сильнее и сильнее.

Не зря же он все-таки дьявол, а не кто-нибудь еще, — припомнились ей слова Шерри.

Они подошли к дверям залы, так нигде и не заметив его; слуги угодливо растворили перед ними двери, Шерри отступила в сторону и, слегка коснувшись спины Джасинты, подтолкнула ее к выходу, в последний раз оглянувшись через плечо. И двери закрылись за ними.

Выйдя из залы, Шерри почувствовала явное облегчение. Она остановилась, обмахиваясь веером, и Джасинта заметила мелкие капельки пота, выступившие у нее на лбу. Волосы Шерри немного растрепались и свисали распрямившимися прядями. Она глубоко вздохнула, словно после долгой, утомительной пробежки, и вдруг громко рассмеялась и хлопнула в ладоши.

— Мы ушли оттуда, верно? Знаешь… каждый раз, когда я вхожу в эту залу, мне кажется, что я больше никогда из нее не выйду.

Внезапно Джасинта почувствовала нежный прилив любви к Шерри и, медленно наклонившись к ней, пылко поцеловала ее в щеку, ощущая при этом огромную близость и благодарность к матери.

Шерри чуть удивленно взглянула на нее, легонько коснувшись изящным пальчиком, еле заметно улыбнулась, и вдруг глаза ее наполнились слезами.

Потом, не говоря друг другу ни единого слова, женщины снова двинулись по бесконечному коридору.

Когда наконец они добрались до комнаты Джасинты, то решили, что почувствуют себя намного легче, если снимут тесные вечерние платья, узенькие туфельки, кружевные корсеты и переоденутся в изящные гофрированные шелковые капоты. Потом Шерри заспешила к себе. Казалось, у нее совсем не было времени.

— Мне ужасно не хочется уходить, — призналась она Джасинте.

— А мне ужасно не хочется, чтобы ты уходила от меня.

Но Джасинта понимала: истинной причиной такой спешки было опасение, что, если Шерри останется у дочери, неожиданно может прийти он. И было беспредельно жаль мать, ее панический ужас перед ним мог вызвать только сочувствие. Джасинту печалило, что Шерри совершенно неспособна скрыть своего чувства. Куда делись гордые манеры этой незаурядной женщины? Джасинте казалось, что кто-то грубо насмехается над тем, что было самым существенным для душевного состояния Шерри — над ее радостными и импульсивными поступками, которые Джасинта ценила, как ничто другое на свете. И видеть эти восхитительные качества буквально втоптанными в грязь было воистину мучительно. Джасинта чувствовала себя так, словно в ее груди застрял огромный ком, состоящий из одной боли.

«Я должна найти способ заставить Шерри почувствовать, что со мной она в безопасности. Я должна каким-то образом убедить ее, что не поддамся никаким соблазнам и искушениям. Я должна вернуть ей чувство собственного достоинства — по крайней мере как я его понимаю».

Наверное, с другой женщиной Шерри было бы проще. «Да, будь на моем месте другая, она переносила бы все намного легче. Это только ко мне она ощущает такую нестерпимую ревность».

Сейчас обе женщины были в капотах, просторных, свободных и мягких; словно пенились вышитые и украшенные лентами нижние юбки. Они разговаривали друг с другом, стоя напротив зеркала, а сами тем временем, подняв руки, вынимали булавки, гребни и перья из причесок, бросая все это на туалетный столик, который Джасинта заставила множеством хрустальных флакончиков, фарфоровых баночек, наполненных ароматными маслами и духами, лосьонами и помадами. Среди них лежали подушечки, сделанные в форме сердец, лебедей и гитар, вышитые хрустальным бисером и ощетинившиеся бриллиантовыми булавками. Вокруг горели лампы, давая комнате мягкий полусвет; плотные шторы были задернуты, в камине потрескивали поленья, в комнате было так тепло и уютно, что она напоминала тихую, спокойную гавань. Восхитительное убежище!

Безусловно, здесь им не грозило грубое вторжение в их общество. Любая угроза казалась им плодом воображения.

Встречались ли они с ним на самом деле и подвергались ли воздействию его неутомимой злобной энергии?

Конечно, нет!

Комната оказалась тем местом, где они могли тихо и мирно беседовать наедине, изящно жестикулируя, словно исполняя какие-то удивительные балетные па; они смотрели в зеркало, улыбались, восхищались своим отражением, и обе испытывали одинаковое наслаждение собой и своей собеседницей.

У обеих женщин были восхитительные волосы, ниспадавшие на спину до самой талии, у Джасинты — сверкающие черные, волнистые и завивающиеся на концах, у Шерри — красно-коричневые, напоминающие отполированное красное дерево. Глаза у них одинаковые — огромные, черные, казалось, они излучают волнующее сияние. Губы — мягкие, розовые, налитые свежестью. Они были очень похожи друг на друга и в то же время очень разные. Ибо если Шерри отличалась веселой непредсказуемостью в поступках и в манерах, Джасинта, напротив, обладала неподдельной гордостью и достоинством, вследствие чего часто производила на окружающих весьма серьезное впечатление.