Кэтлин Э. Флинн – Проект «Джейн Остен» (страница 6)
– И тебе там нравилось?
– В целом да. – Он снова покраснел и вдруг выдал: – Полагаю, там всяко веселее, чем на медицинском факультете.
–
– Что ж, повезло тебе.
– Но мне бы и в театральной студии понравилось. Меня завораживает актерство. Я в упор не вижу особенной дихотомии между наукой и искусством, в существовании которой все так уверены. Разве нельзя любить и то и другое?
– Можно. – Он откинулся на спинку кресла и, покручивая свой пустой бокал, склонил ко мне продолговатую голову. – Значит, так ты здесь оказалась? Из любви к литературе?
– Если вкратце – да. Из любви к Джейн Остен.
– Она – чудо. – Мы задумались, и Лиам чуть тише добавил: – Подумать только – она жива. Прямо сейчас! И мы, возможно, познакомимся с ней – если будет на то воля Божья и мы сами все не испортим…
– Не испортим.
– Ты в себе, похоже, уверена донельзя.
– Я столько времени на эту миссию убила не для того, чтобы ее завалить.
Лиам никак это не прокомментировал. Я положила нам по куску мясного пирога, надеясь, что этот будет получше, чем в «Лебеде». Хотя могло ли быть хуже?
– А если не вкратце?
– Что?
– Ты сказала… – Он потупил взгляд в стол. – Ну так…
– Я попала сюда благодаря знакомому – в смысле, я, возможно, не самый очевидный кандидат, поскольку я американка и все такое, – но я была лучшим вариантом, и в конце концов организаторам хватило ума это понять. Единственная в своем роде фанатка Джейн Остен с опытом врачебной деятельности в полевых условиях, которой наглости не занимать, – как-то так. – Я помолчала. – А ты?
– Наглостью не отличаюсь, увы.
– Как ты?..
– Мне повезло.
Меня бесит притворная скромность. Лиам написал биографию лакея Бо Браммела, чем доказал, что обладает изящным слогом и остроумен – как минимум на бумаге.
– Моим профессором был Герберт Брайанд, – добавил Лиам. – Вернее, моим наставником. – Вид у меня, похоже, был недоуменный. – Это он нашел письмо.
– Ах, вот что.
Все уцелевшие письма Джейн Остен, казалось, уже были найдены – сборник с комментариями к ним выдержал одиннадцать изданий, – но тут в давно вышедшем из обращения экземпляре «Айвенго», который хранился в библиотечном архиве в Кройдоне, обнаружилось еще одно письмо. Написанное Джейн Остен в 1815 году, оно было адресовано ее подруге Энн Шарп и стало настоящей сенсацией. Выяснилось, что ее роман, предположительно начатый и заброшенный в 1804 году, спустя десятки лет опубликованный в неполном виде под названием «Уотсоны», все же был закончен. В письме Джейн Остен объясняет, почему не желает, чтобы он увидел свет, и сообщает о желании его уничтожить. Он слишком личный, пишет она, слишком мрачный.
– Это Брайанд надоумил тебя подать заявку?
– Он этому поспособствовал.
– Я уверена, что твои личные качества тоже сыграли роль. Но с его стороны это щедро. Подумать так, он и сам наверняка хотел бы сюда попасть.
– Он уже старик, здоровье не то.
– Все равно с его стороны было мило тебя поддержать. Это мощно продвинет твою карьеру, так ведь?
Путешествия в прошлое не афишировались. Если мы преуспеем и вернемся с «Уотсонами», институт состряпает какую-нибудь историю о научном открытии. Событие будет неслыханных масштабов, поскольку исконные британцы боготворили Джейн Остен и считали ее недолгую жизнь и скудость литературного наследия трагедией, сравнимой с уничтожением Александрийской библиотеки.
– Это будет мой прорыв, – произнес Лиам до того серьезным тоном, что я еле подавила смешок. – После такого новая жизнь начнется, знаешь ли.
– Кажется, она уже началась. – Я обвела комнату рукой. – Это же безумие – вот он, тысяча восемьсот пятнадцатый. Если это не новая жизнь, то что?
Мои прежние тревоги как ветром сдуло; мне не терпелось взяться за дело. Познакомиться с ней,
– Ты права. Я оговорился.
– Но ты ведь что-то подразумевал под этим. Возможно, ты станешь тем, кто подготовит рукопись к публикации? – Я снова наполнила наши бокалы. – Только представь. Прочитать текст, написанный ее рукой! Увидеть, что она вымарала и чем заменила!
– Было бы здорово. – Его слова прозвучали так, словно ему самому это ни разу не приходило на ум.
Однако я знала, что после театральной студии он успел поучиться в Оксфорде; его книга попала в длинный список какой-то литературной премии; его наставник поддержал его кандидатуру для проекта. Достижения Лиама на этом не заканчивались, но остальные стерлись у меня из памяти. Я сложила руки на груди, чтобы не растерять тепло.
– Так вот что тобой движет? – Я поняла, что выпила больше, чем следовало. Но передо мной лежала загадка, и лучшего момента, чтобы разгадать ее, было не найти. – Банальные амбиции? Признание в академических кругах?
Лиам посмотрел на меня.
– Хочешь мой сюртук? Ты ведь мерзнешь?
Я согласилась, поскольку действительно мерзла, и, надев эту огромную штуковину, закатала рукава, чтобы отыскать собственные ладони. Повисла пауза – я надеялась, что Лиам оставит без комментариев мою низкорослость, и он не подвел.
– Я пыталась платье застирать. Оно в грязи, – объяснила я.
– Моя догадка оказалась верна.
– Я вовсе не планирую разгуливать в 1815 году в полураздетом виде.
Я надеялась, что Лиам усмехнется, но он лишь кивнул. Я подняла бокал.
– За миссию.
– За Джейн Остен.
– За «Уотсонов».
Наши бокалы звякнули. Порыв ветра влетел в открытое окно и пронесся по комнате, отчего пламя заплясало, шторы взметнулись, а я снова поежилась. У меня возникло чувство, будто я здесь и в то же время не здесь, будто наблюдаю за этой сценой издалека, будто время запнулось, на мгновение замерло и пошло дальше – как если бы произошел секундный сбой сердечного ритма. Иногда у меня перед глазами встает тот миг: мы, такие невинные и наивные, и все у нас впереди.
Глава 2
Удивительно скоро своеобразие 1815 года стало восприниматься как нечто обыкновенное. Благодаря газетам, комиссионеру и наличности под рукой мы нашли подходящий дом – полностью меблированный, с уборной не на улице, в фешенебельном районе Вест-Энд – и заключили договор аренды на шесть месяцев. Мы наняли трех слуг, заказали еще одежды и приступили к устрашающему процессу внесения на счета наших фальшивых денег. Но дел впереди еще было немало, а время шло.
У нас сложился режим дня, наметились привычки. Каждый день я спускалась к нашей кухарке-экономке миссис Смит, чтобы обсудить меню, составить список покупок и свериться со счетами. Эта дородная женщина с карими глазами и лицом в оспинах терпеливо объясняла мне даже то, что самой ей, вероятно, казалось совершенно очевидным.
Впрочем, как-то утром, стоило мне только присесть в ее темной комнатушке рядом с кухней, она задала мне новую задачку.
– Мисс, Грейс говорит, что камин в гостиной дымит.
– Да? Ну, ей, наверное, виднее. – Грейс была нашей горничной.
– А вы сами не заметили?
Не заметила. Дым от горящего угля был одним из запахов, свойственных этому дому, – наряду с пчелиным воском, из которого состояли свечи, скипидаром и уксусом, что использовались в качестве чистящих средств, и лавандой, которой ароматизировали мое постельное белье.
– Ваш комиссионер упоминал, когда здесь дымоходы в последний раз чистили? Мне кажется, что и в кухонном очаге тяги не хватает.
– А их чистить нужно? – Мне вспомнились «Приключения Оливера Твиста» и сцена, в которой маленький Оливер едва не становится трубочистом.
Миссис Смит медленно моргнула – так выражалось ее изумление в те моменты, когда я демонстрировала глубину своего невежества. В институте придумали объяснение тому, почему у нас не было ни тетушек-бабушек, ни приятелей, ни знакомых – и это в Англии, где, похоже, все мелкопоместное дворянство знало друг друга или хотя бы состояло в дальнем родстве: мы представлялись осиротевшими братом и сестрой, детьми плантатора с Ямайки. Такая биография была далека от безупречной, но она могла многое объяснить – например, отсутствие знаний о дымоходах.
– Если прикажете, мисс, я пошлю мистера Дженкса за трубочистом. – Лицо у меня, видимо, сделалось сконфуженным, поскольку она добавила: – В такой час они ходят по улицам, кличут тех, кто даст им работу.
– Только велите ему привести того, кто пользуется щетками, а не того, кто засылает в дымоход мальчишку.
Она захлопала глазами.
– Щетками?