Кэти Уильямс – Мое убийство (страница 2)

– Вот Тревис обрадуется. – Сайлас вытянул руки. – Давай ее мне.

Сайлас – замечательный мужчина, с этим согласны все. У него ясная голова, он крепко стоит на ногах. Но малышку я ему не отдала. Напротив, обняла ее покрепче. Заключенная в объятия самого ненавистного ей человека, то бишь меня, она завопила еще отчаяннее. Я уткнулась лицом ей в макушку – слава богу, кости черепа наконец-то срослись. Когда Нова только родилась, я боялась, что проткну ей родничок пальцем, как мальчик из детской считалочки проткнул пирог со сливами[1]. Опасалась, что нечаянно сдавлю ей грудную клетку и та раскрошится, как упавший винный бокал. Эти страхи уже давно отступили, поскольку я осознала, что существует масса других способов навредить ей – что я непременно и сделаю.

– Все хорошо, – сказала я малышке. – Все хорошо, пухляш. Тише. – Сайласу: – От меня, наверное, до сих пор больницей пахнет. Вот она и плачет. Младенцы и собаки способны чуять то, чего не чуем мы, так ведь?

– Собаки и пчелы, – поправил Сайлас. – Страх.

– Страх собак и пчел?

– Нет, собаки и пчелы способны чуять страх.

– Значит, младенцы способны чуять дух больницы.

– Ну, полагаю, все они там бывали.

Сайлас старательно держал лицо, но я все равно догадалась, что он подумал: я провела дома три месяца – каким бы духом больницы я ни была пропитана, он уже давно выветрился.

Сайлас нахмурился.

– Уиз…

– Все нормально, – перебила я его. – То, что она плачет, – нормально. Правда. – Я усадила малышку обратно в шезлонг, где она тут же притихла. – Смотри. Она успокоилась.

– Ты уверена, что не хочешь?..

– Мы идем на вечеринку. – Я надела блузку и решительно принялась застегивать пуговицы, чтобы Сайлас понял, насколько серьезно я настроена. – Отнеси малышку к Прити. Я спущусь через минуту.

Когда Сайлас зашагал вниз по лестнице, я метнулась обратно к шкафу. Сумка лежала на своем месте. Да и куда ж ей деться? Я расстегнула молнию на пару дюймов – внутри виднелась форма для спортзала. Под одеждой были спрятаны мой паспорт, карточка социального страхования и еще несколько предметов первой необходимости, а также браслет, который папа подарил мне на восьмой день рождения, и конверт с остатками засушенной пуповины Новы.

Я собрала эту сумку спустя несколько недель после рождения дочери и в тот момент сказала себе: это вовсе не значит, что я намерена бросить семью. Собирая сумку, я всего лишь пыталась справиться с невыразимым, со всеми теми чувствами, коих не испытывала, с пульсирующей бездной ужаса на месте радости материнства – того непоколебимого, живительного счастья, которым, как меня уверяли, я должна была преисполниться. Я ощущала умиротворение, пока собирала сумку, пока складывала аккуратными стопками одежду, прятала ценные вещи на дно, застегивала молнию, запечатывая все, что внутри. С тех пор меня успели убить и клонировать, умертвить и оживить. И теперь собранная сумка виделась мне тем, чем была на самом деле: чуть ли не роковым промахом, почти случившимся провалом, ужасной, чудовищной ошибкой. Моя Нова. Мой Сайлас. Как мысль бросить их вообще пришла мне в голову? Я задвинула сумку поглубже в шкаф и захлопнула дверцу. Завтра распакую. Сайласу ни к чему знать об ее существовании.

Муж ждал меня внизу. Я вернулась в ванную за тушью и помадой. И пудрой. Я застыла с пуховкой у подбородка и принялась разглядывать себя, склоняясь к зеркалу все ближе и ближе, пока не уперлась кончиком носа в стекло.

– Я здесь, – сказала я себе. – Я здесь, и я иду на вечеринку.

За год до убийства меня начали узнавать незнакомцы. Впервые это случилось в начале беременности, когда Нова была лишь незаметной припухлостью живота. Прохожие вдруг стали пялиться, оборачиваться на меня. Билетеры улыбались мне и приветствовали: «И снова здравствуйте!» Официанты озадаченно спрашивали: «Откуда я вас знаю?» Я терялась в догадках. Неподалеку поселилась горстка дальних родственников? Какая-то похожая на меня актриса обрела известность?

Однажды, в разгар второго триместра, мой босс Хавьер заявился ко мне домой, весь звенящий от тревоги – даже усы его, кажется, вибрировали.

– Хави, что случилось? – выйдя на крыльцо, спросила я.

Он схватил меня за плечи. Я ни разу его таким не видела. Хави всегда был расслабленным, неизменно беспечным и веселым. Его стиль руководства заключался в том, чтобы, сидя у себя в кабинете, сквозь открытую дверь выкрикивать комплименты подчиненным.

Хави у меня на пороге был совершенно иным человеком, испуганным и напряженным. Только что в центре, сообщил он, на уличном экране краем глаза он заметил новость об убитой женщине. И принял ее за меня. Даже вглядевшись как следует и осознав, что ее лицо только похоже на мое, а имя вообще другое, он не мог отделаться от ощущения, что она – это я. Ему нужно было повидаться со мной лично, сказал он. А затем прижал ладони к моим вискам и вздохнул с облегчением, словно до того опасался, что руки пройдут сквозь мой череп и сомкнутся.

Так и разрешилась загадка. Вот кого я напоминала незнакомцам – одну из тех женщин, что тут и там гибли по всему городу, одну из тех женщин, о которых все время рассказывали в новостях, одну из тех женщин, рядом с трупами которых обнаруживали туфли, что аккуратно стояли рядом, будто ждали, когда хозяйки встанут и снова обуются.

После ухода Хави я подошла к зеркалу в прихожей, вывела фото погибшей на экран и сравнила наши лица – два бледных овала в отражении. Белые женщины с длинными темными волосами примерно тридцати лет. Впрочем, она, эта Ферн, была привлекательнее меня: яркая, а не тусклая, изящная, а не простушка, с гармоничными чертами, а не наоборот. Однако, наклонив голову под определенным углом и немного прищурившись, я увидела то, что видели незнакомцы. Мы были похожи.

Я вылила на голову бутылку краски для волос – алой, почти багряной. На линии роста волос осталось розовое пятно, как ожог. Но ничего не изменилось. Незнакомцы все так же останавливали меня. Все так же задумчиво прищуривались. Все так же пытались вспомнить, знакомы ли мы. Я научилась терпеливо замирать, дожидаясь, пока они переберут в уме всех бывших одноклассниц и местных телеведущих из прогноза погоды. Научилась улыбаться и говорить: «Такое вот у меня типичное лицо».

2

А потом я очутилась на вечеринке: приглушенный свет чужой гостиной, аромат чистящего средства, теплое марево от греющих свечей. Я бы предпочла ухающую музыку, незнакомцев и танцы. Но вместо этого попала на камерную тусовку: кулоны на винных бокалах[2] и сплетни вполголоса. Гости кружили вокруг меня. Одни дотрагивались до моего локтя, другие – нет. Подходили парами и тройками, словно я – ваза с пуншем, сырная тарелка, веер маленьких салфеток в салфетнице. Я давно не бывала в компании такого количества людей. Нервировало внимание ко мне, случайно перехваченные взгляды, шепотки, в которых проскальзывало мое имя. Мне даже показалось, что я слышу, как кто-то мурлычет в ритме считалки, которую дети чеканят, играя в ладушки:

Эдвард Ранни, Эдвард Ранни вышел ночью на охоту, Эдвард Ранни, Эдвард Ранни Анджелу оставил в парке. Ферн засунул он в тележку. Язмин бросил в переулке. Лейси свесил с карусели. А с Луизы снял кроссовки. А с Луизы снял кроссовки.

Я огляделась в поисках Сайласа, который, вопреки всем своим волнениям и занудству, бросил меня в толпе одну. Я понятия не имела, где он. Впрочем, это ложь. Я не сомневалась, что он выскользнул во двор покурить вместе с Тревисом. Я сбежала на кухню и налила себе в бокал какой-то фиолетовый напиток.

Тусовщики нагнали меня и здесь – обернувшись, я обнаружила, что почти окружена. Их было четверо: подружка Тревиса, которую я мысленно называла Навеселе, обнимающаяся парочка, которая, казалось, упадет без чувств, если отлепится друг от друга, и одинокая женщина, которая постоянно шмыгала носом – то ли неодобрительно, то ли из-за простуды, разобрать было сложно.

Кое-кто выступал против действий комиссии по клонированию: одни – из религиозных соображений, другие – из-за прошлогодних скандалов. Третьи протестовали против клонирования меня в частности, считали, что я не заслуживаю оживления, поскольку кто я вообще такая? Никто, какая-то непонятная женщина. Лучше бы оживили их любимую певицу или бабулю.

– Лу! – воскликнула Навеселе – это прозвище явно было в точку: щеки и нос у нее раскраснелись от выпитого. – Мы так рады, что ты здесь!

Уж не знаю, что она подразумевала под словом «здесь»: что я пришла на вечеринку или что вообще жива. Я так и не вспомнила, как ее зовут. Поэтому подняла бокал и сказала:

– С днем рождения Тревиса!

– Нет, – сказал тип из парочки, – с днем рождения вас!

– О, сегодня ведь не мой день рождения, – возразила я.

– В каком-то смысле ваш, разве нет? – уточнила его вторая половина.

– Можно назвать этот день днем перерождения, – предложил тип. Он забрал у меня бутылку вина и вскинул руку с ней. – С днем перерождения вас! – И отхлебнул из бутылки.

– Давайте просто выпьем за Лу, – вмешалась Навеселе, бросив на друзей грозный взгляд. Она прикоснулась к моему плечу. – Давайте, а? За Лу?

– За Лу! – нестройно воскликнули тусовщики.

Я благодарно отсалютовала своим напитком. Они тоже подняли бокалы.

– Ну, расскажите же, – попросил мужчина, когда все поутихли.