Кэти Свит – Без права на ошибку. Спасти свою дочь (страница 33)

– Имя Изольды Альбертовны случайно нигде не попадалось? – с интересом спрашивает Майоров.

– Попадалось, – утвердительно киваю.

Парни опять перекидываются молчаливыми взглядами, но не спешат комментировать то, что знаю сами.

Напрягаюсь.

Их реакция явно свидетельствует о чем-то неприятном и крайне хреновом для Насти и Тимоши, ведь в любом другом случае никто из них не стал бы себя так вести во время операции.

– Имя необычное, и поэтому запомнил, – добавляю, пытаясь подтолкнуть коллег к серьезному разговору.

– Значит, заслуженного отдыха не вышло, – тихо комментирует Миша.

– Видимо, придется ее отправить к Марьям, – добавляет Карпатов.

А я стою, как дурак, и не понимаю ничего из того, что они говорят.

Глава 38. Дима

Из операционной выхожу последним.

За моей спиной закрываются двери, и я знаю, что с минуты на минуту придут ее обрабатывать, ведь пострадавших от обрушения дома слишком много, и свободная операционная может потребоваться ежесекундно.

Нельзя время терять. Оно сейчас на вес золота.

Прохожу по коридору в сторону лифтового холла, пешком идти не хочу, настроения нет. Операция из меня выжала все соки.

Разумом понимаю, ничего уже не изменить, но в глубине души жалею, что не выяснил ничего про сына чуть раньше. Может быть, мы смогли бы избежать множество проблем, которые сейчас имеем.

Если бы, если бы…

Тимошу перевели в реанимацию, и теперь у него будет самый тяжелый период восстановления, ведь первые сутки после операции всегда самые сложные. Нам необходимо убедиться, что анастамоз состоялся, и лишь после этого можно будет задумываться о переходе в палату.

Нужно тщательно следить за показателями Тимофея, мониторить их нон-стопом и быть готовыми в любой момент взять его снова на стол.

Я настоял на проведении операции эндоскопическим методом, хоть все указывало именно на лапаротомию. Мы рискнули и очень хочется, чтобы организм малыша не подвел.

Он ребенок совсем… Если сейчас влезем в брюшину и проведем полостную операцию, то потом он может всю жизнь страдать от спаечной болезни. Нафиг! Я буду биться до последнего, чтобы осложнений можно было избежать.

Витая в своих мыслях, иду по коридору, думаю о том, все ли учел.

– Ланской? – вдруг меня окликают со спины. Останавливаюсь. – Ты чего здесь делаешь? – на меня удивленно смотрит Санек.

– А где мне быть по-твоему? – с легкой усмешкой задаю вопрос.

На душе так погано, что не передать словами. Нет ни малейшей радости от успешно проведенной операции, словно я только что не спас собственного ребенка от неминуемой смерти.

Ничего не чувствую. Устал.

– Как где? В операционной, – говорит таким тоном, словно это само собой разумеющееся. – Очередь на операцию знаешь какая? – спрашивает с легким прищуром.

– Сань, мне нужно выдохнуть, – признаюсь. – Хреново.

Не думал, что спасение сына меня так сильно подкосит.

Хмельницкий внимательно смотрит на меня, хмурится. По взгляду вижу, он не на шутку обеспокоен.

– Дим, что-то произошло? – спрашивает. – Если помощь нужна, ты только скажи!

– Ничего такого, с чем бы я сам не мог разобраться, – отвечаю с благодарностью. Все же Хмельницкий – отличный мужик.

– Ну смотри, – Саня не пристает дальше с расспросами, словно чувствует, что я не желаю вдаваться в подробности.

Хмельницкий никогда не лезет в душу к человеку, и это его качество на вес золота. В мире не так много людей, кто уважает чужие границы. Обычно, напротив, без мыла в душу готовы залезть.

Перебрасываемся с Саней парой коротких фраз, говорим исключительно по работе, затем я захожу в подошедший лифт и уезжаю к себе на этаж.

– Дима, – выдыхает Настя, как только переступаю порог палаты, позабыв обо всем стремглав кидается ко мне.

Она такая ранимая сейчас, что в груди щемит. Хочется оградить ее от всяческих бед.

Раскрываю объятия, прижимаю к себе в тщетной попытке разделить с ней наше общее горе. Прижимаюсь губами к Настиному виску.

– С ним все хорошо, – шепчу успокаивая.

Каждой клеткой своего тела чувствую материнскую боль. Энергии нет, я давно уже работаю на резервных батареях, но сейчас все подходит к тому, что мой резерв тоже оказывается истощен.

Глажу Настю по спине, по волосам, прижимаю крепче к себе. Обнимаю.

– С Тимошей все будет в порядке, – заверяю Настю. – С нашим сыном все хорошо.

– С вашим сыном? – сбоку от меня раздается донельзя удивленный голос.

Настя резко отпрыгивает в сторону, словно от кипятка. Я стою и смотрю на вышедшую из ванной комнаты заплаканную женщину.

– Настя? Объясни! – требует. – Кто это такой? – не скрывая своей враждебности, показывает на меня. Она, мягко говоря, дико недовольна.

– Мам, – Настя делает шаг в мою сторону. – Это Дима. Отец Тимоши.

– Отец? – недобро щурится женщина. – И где ж его носило столько времени?

– Кто отец? – в палату заходит мужчина в возрасте. Осматривает оценивающе меня, ухмыляется. – Этот что ль? – кивает на меня обращаясь к, судя по всему, своей супруге. – Чтобы стать отцом, нужно ребенком заниматься, – заявляет категорично. – А это не отец, он донор биоматериала. Больше никто!

– Папа, – Настя вспыхивает до корней волос. – Ну зачем ты так?

– Как? – спрашивает, выказывая свое полное неприятие ситуации. И меня в качестве отца.

– Сурово, – произносит Яковлева бросая в мою сторону виноватый взгляд. – Дима не знал, что у него есть сын. Он не виноват.

– Каждый несет ответственность за свою оплошность, – отрезает Яковлев-старший. – Он виноват ровно так же, как и ты. Детей делают не по одиночке.

В палате воцаряется гнетущая тишина.

– Прости, – шепчет Настя, пряча свое лицо у меня на груди.

– Все в порядке, – снова спешу ее успокоить.

В какой-то мере понимаю, что ее отец прав. Я тоже в ответе за то, что так нелепо случилось.

Меньше, блин, надо было пить в ту ночь.

– Вы правы, называть меня отцом преждевременно, – обращаюсь к сурово настроенному мужчине. – Но и смешивать с грязью я тоже не позволю. Ни себя, ни Настю. Мы – взрослые люди, и оба несем ответственность за свои поступки и решения. И только мы вправе разбирать мотивы и следствия от и до. Благодарю за помощь в воспитании моего сына, но если вы и дальше продолжите в том же духе, то это будет последний наш разговор.

Я не собираюсь прогибаться и чувствовать себя виноватым. Да, мы переспали. Да, я, судя по тому, что Настя забеременела, не предохранялся. Но это не повод смешивать кого-либо из нас с говном.

Случилось то, что случилось. Все. Это констатация факта.

Теперь осталось придумать, как жить дальше. И где.

Если я правильно понимаю, то Настина квартира не подлежит восстановлению, и ей после выписки из больницы банально будет некуда ехать. Жилья больше нет.

– А ты еще мне поуказывай, – не сдает своих позиций. Ох уж этот упертый Тимошин дед.

Мы либо найдем с ним общий язык и будем жить в мире и покое, либо до последних дней жизни продолжим враждовать. Последнего бы не хотелось… Он, как-никак, дед моего сына.

– Нас не представили, – резко меняю тему. – Дмитрий Владимирович Ланской, хирург. Лечащий врач Виктории и Тимофея. Отец Тимофея и тот, кто по чьей протекции будет организована защита вашей дочери в суде.

Протягиваю для пожатия руку.