Кэти Эванс – Сердцеед (ЛП) (страница 64)

Но меня убивает, что я все равно уже никогда не узнаю, как бы оно было. Не узнаю, серьезно ли он говорил, когда называл меня «своей».

Я храню не отправленные письма, адресованные Сенту, мне не хватает смелости что-то сделать с ними, зная, что я не заслуживаю его времени.

Кому: Малкольму Сенту (черновик)

Статус: неотправлено

У меня еще тысяча таких писем, как и это, я их никогда не отправлю. Мне просто нужно тебе писать.

Прошу, прости меня.

Ты хоть иногда думаешь обо мне?

Чур, твои губы мои, и твои глаза, и твои руки, и твое сердце. Даже твое упрямство, потому что я его заслуживаю. Даже твой гнев, я хочу всего тебя. Чур, ты мой. Видишь, #ятожежадина!!!

Джина говорит, раз она сумела пережить разрыв, то и я справлюсь с разбитым сердцем.

— Детка, я знаю, что это больно. Когда правда о Поле вскрылась, мне хотелось, чтобы меня сплющил метеор, и я могла спокойно умереть и перестать страдать.

— Боже, Джина, я знаю. Я лишь хочу один шанс.

Этим утром я смотрю через окно на улицу. Никаких больше сияющих «Роллс-Ройсов» по субботам, чтобы отвезти меня «куда угодно».

Не забавно ли? Что я все еще жду, надеясь его увидеть? Что каждое утро я просыпаюсь с надеждой. С надеждой на сообщение, смс, звонок, машину, шанс.

Перестань надеяться, Рейчел... к этому времени он бы уже прочел статью.

Возможно, он прочел, но ему просто плевать, он не хочет говорить с тобой о своих чувствах по этому поводу.

Я столько узнала о нем, пока мы были вместе, но я так и не узнала, способен ли он полюбить меня. Позволит ли ему гордость простить меня. Ищет ли он освобождения от боли, что я ему причинила, в объятиях других женщин, или он замкнется в себе, так же, как и я. Я узнала о нем десятки вещей, но ничего, что облегчило бы мою участь сейчас.

Мы вместе спасли слониху, он ввязался в мой бой за более безопасный город, но единственное осязаемое, что у меня осталось от него — это его рубашка.

Его рубашка, которая, словно бесценный трофей, запечатана в пластик и лежит внутри коробки в дальнем углу моего шкафа, потому что мне невыносимо видеть ее. Сейчас я не могу надеть ее. Но иногда, в приступе меланхолии, я иду к шкафу, достаю ее, ослепительно белую и большую, такую безошибочно мужскую, особенно на фоне меня, а от ее воротника все еще исходит его аромат. В такие дни жалость к себе накрывает меня, требуется одна, две, три секунды и я начинаю думать о нем, так что требуется четыре. Четыре секунды, прежде, чем я позволяю сделать себе новый вдох.

Я расскажу вам историю. Историю, которая меня уничтожила. Историю, которая вернула меня к жизни. Историю, которая заставила меня рыдать, смеяться, кричать, улыбаться и снова рыдать. Историю, которую я пересказывала самой себе снова и снова, и снова, пока не запомнила каждую улыбку, каждое слово, каждую мысль. Историю, которая, я надеюсь, останется со мной навсегда.

История началась именно с этой самой статьи. Это было обычное утро в «Эдже». Утро, в которое передо мной открылась серьезная возможность — написать разоблачительную статью о Малкольме Кайле Престоне Логане Сенте. Мужчине, не нуждающемся в представлении. Миллиардере и плейбое, обожаемом сердцееде, источнике стольких слухов. Эта статья открыла бы мне двери, дала бы молодому голодному журналисту голос, который услышат.

Я рванула в бой, сумев добиться интервью с Малкольмом Сентом, чтобы обсудить Interface (его невероятного нового убийцу Facebook) и его стремительно растущую популярность. Будучи столь же одержимой персоной Сента, как и весь город был годами, я сочла себя счастливицей, которой досталось такое задание.

Я была так сфокусирована на обличении Малкольма Сента, что позволила своей защите пасть, не осознавая, что каждый раз, когда он открывался, он на самом деле обличал меня саму. Я начала мечтать о вещах, которых никогда раньше не хотела. Я была неудержима в попытках узнать больше об этом мужчине. Его тайну. Почему он так скрытен? Почему ему всего недостаточно? Вскоре я узнала, что он был не болтлив, но всегда использовал правильные слова. Человек действий. Я говорила себе, что каждая капля информации, что я добыла, была для статьи, но знания, которых я так жаждала, касались меня самой.

Я хотела знать обо всем. Хотела дышать им. Жить им.

Но самым неожиданным стало то, что Сент следовал за мной. Неотступно. Беззаветно. И неустанно. Я поверить не могла, что он может быть заинтересован во мне. Меня никогда так не добивались, никогда не интриговали. Я никогда не чувствовала такую связь с чем-то, с кем-то.

Я не ожидала, что моя история изменится, но она изменилась. С историями такое случается — ты начинаешь копать и узнаешь что-то совершенно иное. Я не пыталась влюбиться, потерять разум и рассудок из-за самых прекрасных зеленых глаз на свете, не пыталась сойти с ума от желания. Но в результате я нашла небольшой кусочек своей души, небольшой, но не такой уж и маленький. Выше метра восьмидесяти, с плечами в метр шириной, ручища вдвое больше моих, зеленые глаза, темные волосы, умен, амбициозен, добрый, щедрый, властный, сексуальный и полностью меня поглотивший.

Я жалею о том, что врала, и себе, и ему, я жалею, что мне не хватило опыта распознать свои чувства. Я жалею, что не берегла каждую секунду, проведенную с ним, потому что я ценю эти мгновения более всего.

Как бы то ни было, я не жалею об этой истории. Его истории. Моей истории. Нашей истории.

Я бы пошла на это снова, ради одного лишь мгновения с ним. Я бы сделала все это снова с ним. Я бы прыгнула вслепую, если бы был хоть 0,01%-ый шанс, что он все еще там, ждет, чтобы поймать меня.

Глава 31

ЧЕТЫРЕ

Суббота.

Четвертая, с тех пор, как все произошло.

В моей почте в папке «Черновики» все так же десятки писем, которые я никогда не отправлю ему.

Я все еще (даже больше, чем раньше) живу в стране «что было бы, если бы», и, поверьте, это весьма печальная страна. В почтовом индексе здесь сплошные утраты, вы вдыхаете сожаление с каждым вдохом, печаль просачивается всюду и от нее нигде не спрятаться.

Чаще всего на перемены людей подталкивают именно отчаяние и горестные муки.

Печаль обезоруживает, лишает сил. Гнев же, напротив, требует действий и воли. Но я не могу злиться, когда сама стала причиной своих невзгод.

Я проводила выходные у окна своей квартиры, пытаясь заставить себя выйти наружу, но так и собралась.

Никому не позволяйте говорить, что ваша жизнь вернется в норму после урагана.

У меня тонны папок с фотографиями, которые я не могу открыть.

Номер, который я не могу набрать.

Рубашка, которую я не могу носить.

Имя, которое я не могу произносить вслух.

Воспоминания о глазах, которые буду преследовать меня вечно.

Я живу в страхе больше никогда не увидеть эти глаза. И в еще большем страхе от мысли, что я в них прочту, если увижу...

Хелен была недовольна, мол, она получила не то, что хотела.

Она сказала, что это было «любовное письмо, адресованное Сенту».

Но все мы знаем, что истории такими и есть. Истории меняются. Так же, как и люди. Мы меняемся, когда страдаем, когда берем, когда даем, когда любим. Когда теряешь объект своей любви, то твоя реальность навсегда меняется, обратной дороги нет. Тебе приходится строить более крепкие стены, изменить свои ожидания и ждать солнечного света.

Нигде нет такого солнечного света, как в Чикаго — оранжево-золотое свечение переливается над зданиями, отражаясь в зеркальных окнах. Я наблюдала за рассветами и закатами, наблюдала за дождем из этого самого окна. Я наблюдала за тем, как Джина уходила, как мимо проезжали машины, не фокусируясь на том, какого они цвета, лишь на том, что ни одна из них не принадлежала ему.

Стоящий рядом ноутбук пикнул. Джина ушла на обед с Уинн, но я, кажется, все еще не могу найти в себе силы, чтобы начать работать.

Я пытаюсь работать над новой статьей. Статьей с хорошим материалом. О людях. Потерях. Надежде. И... прощении. Я наливаю чай, когда телефон вибрирует. Номера нет в списке контактов.

Я останавливаюсь, ставлю чашку, затем отвечаю.

— Мисс Ливингстон, это Кэтрин Улисс.

Я замираю.

Личный ассистент Сента.

— Вы слышите меня?

Мое сердце. Мое сердце готово буквально выпрыгнуть мне на колени.

— Да, я слушаю.

— Он бы хотел встретиться с вами в своем офисе.

Я закрываю глаза.

— Сказать ему, что вы отказались?

— НЕТ! Я... в котором часу? Я буду, — мои пальцы дрожат, пока я записываю время, а стоит положить трубку, как они принимаются нервно выводить какие-то каракули.

Весь мир начинает плыть, я заставляю себя опустить ручку. Смотрю на часы. На дату. На знак вопроса. Сердце. И имя Малкольма, которое написала вместе со всем остальным.

Я наконец-то увижусь с ним. Не представляю, что я скажу, откуда начну, как это вообще может сработать.

Я представляю, как целую его, набираюсь храбрости, чтобы сказать, что люблю его.

Я представляю, как, возможно, всплакну, потому что этот месяц был худшим за всю мою жизнь.

Я представляю его во всей красе и в груди тут же вспыхивает огонь, кровь кипит.