Кэти Эванс – Реми (ЛП) (страница 46)

Он упадет у моих ног, и это только вопрос три… два… один… Сжимаю зубы, когда он не падает, хватаю его за шею одной рукой и поворачиваю, чтобы посмотрел на девушек.

— Думаешь, я бы не убил тебя на глазах у них? Думаешь, я бы не наслаждался тем, как они наблюдают за тем, как я повалю тебя? — рычу я.

Он смеется, и я сразу же ломаю его локоть. Он стонет, когда я отпускаю его руку, и она опадает сбоку тела, бесполезно болтаясь.

Теперь он отступает, и я загоняю его в угол, нанося удары в его голову, снова и снова. Он наносит удар коленом мне в живот, но я восстанавливаюсь и ударяю, слева-справа, слева-справа, пока он не падает на колени.

Я не буду милостив. Хватаю Скорпиона и ставлю на ноги, заставляя смотреть на Брук. Ее сестра плачет, с опущенной головой, а щеки Брук абсолютно бледные, и беспомощной страх в ее взгляде в десятки раз увеличивает мое желание защитить.

— Посмотри на нее очень хорошо, — шепчу я своим самим низким голосом в его ухо, — потому что то, что ты видишь принадлежит мне. Из-за нее я собираюсь сломать каждую часть твоего тела, избивать тебя до полусмерти, затем я собираюсь продлить агонию, пока боль не станет тем, что убьет тебя. Думаешь, я не убью тебя, потому что она смотрит? Ты ошибаешься. Из-за того, что она смотрит, я убью тебя.

Он сплевывает черную кровь.

Я отталкиваю его, поднимаю кулаки, показывая костяшки пальцев, готовый пройти через это снова.

Мы не теряем времени. Мы деремся. Я ударяю его, снова и снова, нанося сильные и быстрые удары, вся моя сила поднимается, исходя из корпуса, прямо в мои удары. Наношу джеб, джеб, хук, пока звук соприкосновения моих костяшек с его кожей не заменяется звуком его упавшего тела на пол.

Скандирование становится громче.

— РЕМ-ИНГ-ТОН! РЕМ-ИНГ-ТОН!

— Разрывной! Кончай с ним, Разрывной!!!!!!!!

Тяжело дыша, восстанавливая дыхание, я иду к лежащему на ринге телу. Пот стекает по моей груди и рукам. Смотрю, как он ползет по земле, пытаясь уйти от меня. Я приближаюсь, мои глаза теперь на Брук, потому что там я вижу свою победу, и больше нигде.

— Вперед, Реми!!!!! — говорит она.

У моих ног, Скорпион пытается двигаться, я замахиваюсь, пробиваю и от удара он падает вниз.

Толпа ревет. Наклоняясь, хватаю его здоровую руку и ломаю все пальцы, затем двигаюсь к его запястью, поднимаю вверх, чтобы толпа видела, затем так же легко ломаю.

Его горло издает низкий звук, и он корчится на полу. Достаю руками его локоть и начинаю скручивать, желая сделать это болезненно и медленно. О, да, ублюдок. Это будет медленно.

Он мечется, изнывает, и кость вот-вот треснет, когда я слышу крик его тренера, и черное полотенце падает на ринг.

Вижу полотенце и стискиваю зубы в расстройстве.

— Бууу! — орет публика. — Бууу!!

Черт меня побери, я так заряжен, не думаю, что смогу отступить. Я жажду его крови. Я хочу сломать его локоть, плечо, а затем его проклятое лицо. Я хочу, чтобы он заплатил за ту подарочную коробку, что он отправил Брук, и я хочу, чтобы он заплатил за то, что сделал с ее сестрой, и за то, что с давних пор я никогда не смогу заниматься профессиональным боксом снова. Было бы так легко притвориться, что я не увидел полотенце и так же просто я смог бы скрутить его шею и он был бы мертв.

… и я бы доказал Брук, что я убийца.

Прямо за секунду до того, как попрошу ее выйти за меня…

Что совсем не правильно.

С нечеловеческим усилием я отпускаю его и отступаю. Скорпион сплевывает кровь и поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. Я начинаю уходить, когда слышу его:

— Киска, вернись и закончи со мной!

Я так и делаю. Поворачиваюсь и наношу удар кулаком достаточно сильно, чтобы вырубить его.

— РАЗРЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫВВНОООООООЙ! — по арене проносятся отголоски крика конферансье.

Толпа с ревом поднимается, и я немедленно ищу Брук. Я чертовски жажду ее. Ее одобрение, которое вижу в ее глазах, радость. Я хочу видеть, что она гордится мной, и я хочу, чтобы она знала, что я бы убил его. Для нее. Я бы покалечил, уничтожил, сделал бы что угодно для нее. Но в то же время я этого не сделаю. Для нее.

Ее губы изогнулись в легкой милой улыбке, которую я так люблю, но она хмурится и тихо плачет, сидя на своем месте, единственная на этой арене.

Я едва осознаю, что мою руку поднимают вверх, когда глубоко во мне зарождается зерно страха.

— Победитель Чемпионата «Андеграунда» этого сезона, представляю вам: РЕМИНГТОН ТЕЙТ, РАЗРЫВНОЙ!!! Раааааааааазрывной!! Разрывной… куда ты идешь?

Что-то не так, черт возьми. Что-то не так, черт возьми, и в момент, когда я это понимаю, я спрыгиваю с ринга и несусь к ней, становясь на колени возле ее ног, обнимая ее своими потными руками в крови.

— Брук, о, детка, начались схватки, да? — Она кивает, и мое сердце еще никогда так сильно не билось, когда я вытираю ее слезы, бормоча: — Я держу тебя, хорошо? У тебя есть я, детка; теперь я держу тебя. Иди сюда, — я поднимаю ее на руки, и она вжимается в меня, такая уязвимая и приятная, плачет мне в шею.

— Он не… должен… уже родится… Еще слишком рано… Что, если он не справится…?

Вокруг нас скопилась толпа, но я держу ее голову у себя под шеей и, используя свои плечи в качестве бульдозера, прохожу мимо фанатов, полный решимости вытащить нас отсюда так быстро, как могу, когда ко мне тянутся руки.

— РАЗРЫВНОЙ, ТЫ КРУТ! РААААЗЗЗЗРЫЫЫВНОЙ! — кричат они.

На нас с трибун начинают осыпаться белые розы, когда говорит конферансье.

Черт, это все неправильно. Я должен был стоять на коленях. Она должна была быть счастливой сегодня.

— По просьбе нашего победителя, который должен задать очень особенный вопрос…

Я замечаю выход, когда начинает играть музыка на заднем плане и мое сердце начинает стучать так, как не стучит даже, когда я дерусь. Кажется, замешательство Брук растет и хор, который спрашивает то, что я хотел ее спросить с того момента, как обнял ее, поцеловал ее в первый раз, показал ей себя, громко доигрывает до конца.

Она была тогда моей.

Она. Сейчас. Моя.

Она будет моей.

— Ч-что? — в замешательстве спрашивает она.

Проталкиваясь в выход, говорю Питу:

— Пригони машину, — и я продолжаю идти, пока Пит с визгом шин не останавливается перед нами. Сестра Брук садится на переднее сиденье.

Я укладываю Брук на заднее сиденье и она продолжает выжидающе на меня смотреть, наблюдая, как я закрываю дверь, когда Пит увозит нас отсюда. Я держу ее лицо в своих руках, а мое сердце все еще выскакивает из груди.

Вот тот самый момент.

Это то, чего я хочу больше всего в мире.

Ощущение, будто я с рождения ждал, чтобы сделать ей предложение. Это будто попросить ее спрыгнуть со мной с обрыва. Это противоречит моему инстинкту защищать ее, но мой инстинкт заявить на ее права берет верх над всем остальным. Она моя, моя девушка.

Ее глаза удерживают мой взгляд, горячие и болезненные, и я слышу нужду в своем голосе, когда говорю:

— Песня нужна была, чтобы попросить тебя выйти за меня замуж, но тебе придется сидеть на мне во время предложения … — она смотрит на меня, приоткрыв губы, и так сильно дрожит, что даже не замечает, что мои руки также дрожат, когда я сжимаю ее лицо в своих ладонях. — Разум. Тело. Душа. Все это для меня — ты. Ты — вся моя… Выходи за меня, Брук Дюма.

— Да! — восклицает она, всхлипывая и хватая меня за подбородок, прижимая свои губы к моим. В ее голосе никаких сомнений, никакого беспокойства, никакой тревоги. — Да, да, да!

— Черт, детка, спасибо, — бормочу я, у меня сжалось горло, когда я притягиваю ее к себе, и она прижимается ко мне. Она не может видеть мое лицо, и я дышу в ее волосы, обнимая ее, мой адреналин почти мгновенно исчезает. Она стонет от боли, и я слегка раскачиваю ее, шепча ей на ухо, — Скажи, что мне сделать.

— Держи меня, — говорит она с тихим стоном, затем часто дышит, — Оставайся со мной, не впадай в маниакальное состояние, останься со мной.

Я киваю и обнимаю ее, но начинаю беспокоится, когда она продолжает стонать от боли.

Черт, не становись темным, идиот!

Когда мы регистрируем ее, я пытаюсь сохранять спокойствие, но она стонет и морщится, и я не могу перестать думать, что это я тот ублюдок, который сделал это с ней.

Я пытаюсь думать о счастье на ее лице, когда я сделал ей предложение. Я пытаюсь держаться за это и вспоминать, что она мне говорила ранее. Мы хотим этого. Мы хотим семью. Мы заслуживаем этого, как никто другой. Я пытаюсь думать о том счастье на ее лице, когда она находится на родильном столе и тужится.

Святой Бог, я даже не знаю, как я держусь.

Я держу ее за руку, когда ее крики прорываются в мои уши и раскалывают меня.

Я убираю волосы с ее лица и смотрю, как она прикусывает губу и тужится, в то время, как я в уме прошу себя держаться и не позволить, чтобы впервые моя дочь увидела меня, когда я буду темным.

Кажется, будто проходит вечность к тому времени, когда Брук делает вздох и откидывается на спину, мгновенно расслабляясь, когда я вижу, как доктор держит извивающего мокрого розового ребенка.

— Это мальчик, — говорит он и за ним следует мягкий плач.